Элар, лежавший у Ивены на руках в кресле у стены, вдруг затих.
Не уснул — просто перестал плакать и смотрел в их сторону мутным, слишком внимательным младенческим взглядом. Арина заметила это краем глаза и только тогда поняла: для него происходящее в комнате тоже не было пустым шумом. Он чувствовал. И когда Рейнар проваливался в боль слишком глубоко, маленькое тело у Ивены напрягалось так, будто связь шла не только через кровь, но и через сам воздух между ними.
Это знание добавило ей спешки.
— Иглу.
Ей подали.
Она работала так, как работала всегда, когда страх уже не помощник, а помеха: отсекала его от рук, оставляя только в груди, где ему можно было рвать сколько угодно. Стягивала ткань, следила за краями раны, ловила кровь, проверяла, не задет ли глубже бок, слушала дыхание. Каждый стежок ложился точно. Каждое ее движение теперь было не просто ремеслом, а чем-то куда более личным, и она ненавидела это почти так же сильно, как боялась. Потому что с тех пор, как в зале ей вдруг открылась правда о собственной боли, работать стало труднее: слишком страшно было признавать, что она лечит не просто государя, не просто мужчину, на которого сошелся весь этот кошмар, а того, без кого уже не представляет дальше никакой дороги.
— Смотрите на меня, — сказала она, когда почувствовала, как его дыхание снова уходит в сторону глухой, опасной тьмы.
Он открыл глаза.
— Я смотрю.
— Не врите. Вы уходите.
— Не так быстро, как хотелось бы врагам.
— А мне не хотелось бы вообще.
Слова слетели раньше, чем она успела остановить их.
Комната замерла.
Даже Ивена у стены застыла на полувдохе. Мирель медленно повернула голову, но ничего не сказала, будто поняла: есть минуты, в которые любое слово будет уже не вмешательством, а оскорблением.
Рейнар смотрел на Арину так, как не смотрел еще ни разу.
Не как император.
Не как вдовец.
Не как мужчина, вынужденный выбирать между нею и троном.
Просто как человек, которому только что вслух сказали то, что и он сам уже чувствовал, но до этой секунды не смел взять в руки.
— Тогда не отпускайте, — тихо сказал он.
У нее перехватило горло.
— Для этого вам придется выжить.
— Я стараюсь.
— Пока средне.
Она закончила шов, наложила плотную повязку и только тогда позволила себе выдохнуть полно. Кровь больше не хлестала. Опасность не ушла совсем, но теперь была той, с которой можно бороться — если он не сорвется в лихорадку, если рана не пойдет глубже, если они дадут телу хоть несколько часов без новой драки.
Снаружи кто-то ударил кулаком в дверь.
Мирель уже шагнула к нему, но голос из-за створки оказался знакомым — один из тех офицеров, что раньше стояли в личной охране Рейнара.
— Ваше величество! Зал взят. Живы не все, но основные схвачены. Совет требует вашего слова до рассвета.
Рейнар попытался приподняться.
Арина прижала его к столу ладонью на здоровое плечо так резко, что он даже не сразу понял, что произошло.
— Лежать.
— Мне нужно…
— Вам нужно не распороть только что зашитый бок.
— Арина.
— Нет.
Он посмотрел на ее руку у себя на плече, потом на лицо. И в этом взгляде было слишком много всего: усталость, раздражение, уважение, мужская злость от собственной слабости и то опасное тепло, которое за последние дни уже не раз возникало между ними, но сейчас стало куда откровеннее.
— Вы забываете, с кем говорите, — сказал он, и в голосе почти не было настоящей строгости.
— Нет. Именно поэтому и говорю так.
За дверью снова постучали.
— Ваше величество?
Рейнар не сводил глаз с Арины.
— Пять минут, — сказал он наконец.
— Час, — поправила она.
— Пять минут.
— Полчаса.
— Десять.
— Двадцать и не вставая.
Он почти улыбнулся.
— Это уже шантаж.
— Это медицина.
— Вижу, ничем не мягче дворцовой политики.
— Зато чаще спасает людей.
Он повернул голову к двери.
— Двадцать минут, — произнес громче. — И приведите сюда капитана стражи, казначея внутреннего двора и того, кто ведет записи. Остальные подождут.
Когда шаги за дверью стихли, он снова откинулся на стол и на короткий миг закрыл глаза. Арина поправила повязку, вытерла ладони, потом подошла к Элару.
Младенец сразу потянулся к ней, хотя до этого не спал и не плакал, а просто следил своими еще мутными глазами за каждым звуком. Когда она взяла его на руки, он мгновенно устроился у нее под подбородком, и только тогда она впервые за все это безумие почувствовала не резкий внутренний толчок тревоги, а что-то похожее на короткий, хрупкий покой.
Связь после обряда не ушла.
Она изменилась.
Теперь это не было похоже на грубую необходимость, на случайный узел из опасности и боли. Скорее на тихое, неотменимое знание: она слышит в нем то, чего другие не услышат. И он, возможно, слышит в ней.
— Он успокоился, — тихо сказала Ивена.
— Да.
Старая кормилица смотрела на Арину долго, так, будто решалась сказать больше, чем ей позволяла привычка.
— Такие вещи не приходят случайно, — произнесла она наконец.
— Я уже поняла.
— Нет. Еще не до конца.
Арина качнула младенца на руках. Элар всхлипнул и затих окончательно.
— Возможно.
Мирель подошла к столу, где лежал снятый с Рейнара камзол, и бесцеремонно вывернула из складок что-то тонкое, белесое, блестящее.
— Это было зацеплено на ремне у того, кто ударил копьем, — сказала она. — Я увидела, когда его потащили. Не нить. Лента.
