Арина взяла находку. Тонкая лента пахла тем же сухим, сладковатым составом, что уже встречался ей на белых нитях и чашах у постели королевы. На внутренней стороне темнел крохотный знак — солнце в круге, перечеркнутое белой дугой.
Храмовая печать.
— Значит, жрица не просто стояла рядом, — сказала она.
— Значит, она была в самой середине этого дерьма, — спокойно перевела Мирель.
Рейнар открыл глаза.
— Не только она.
Арина повернулась к нему.
— Вы думаете о вашей матери.
Он молчал несколько секунд.
— Я думаю о том, кто знал и не остановил. Для трона этого достаточно, чтобы считать виновным.
В этих словах не было сыновьей боли вслух. Но Арина услышала ее под всем остальным. И, как ни странно, именно в эту минуту поняла про старую императрицу важную вещь: возможно, та не стояла у чаши с отравой. Возможно, не шептала над королевой заклинаний. Но она слишком долго считала право на власть выше права на жизнь. И именно это открыло дорогу тем, кто оказался жестче, грязнее и смелее.
За дверью снова послышались шаги.
Капитан вошел первым, за ним — сухопарый казначей и молодой писарь с дощечкой и дрожащими пальцами. Все трое остановились так резко, будто натолкнулись не на раненого человека, а на обнаженную правду, которую уже нельзя отыграть обратно: император на перевязочном столе, кровь на полу, Арина с наследником на руках и комната, где решают судьбу двора без совета.
Рейнар не стал садиться, но и вставать не попытался. Он лежал чуть приподнято, слишком бледный, но уже снова собранный — страшным усилием, на одной только воле.
— Пишите, — сказал он писарю.
Юноша вздрогнул и опустил перо к табличке.
— С этой минуты до особого распоряжения доступ в детское крыло, женское крыло и внутренние ритуальные покои закрыт. Все печати белого храма на территории дворца снять и заменить на мои. Храмовую хранительницу, старшего придворного лекаря, советника Лаэрта, Мейру Ардан и всех, кто носил белую нить, — под стражу. Живыми.
Капитан коротко кивнул.
— Старая императрица? — спросил он после паузы.
Комната на миг сделалась еще тише.
Рейнар не отвел взгляда от потолка.
— Под домашний надзор в восточной башне. Без права распоряжений, без связи с советом, без собственной стражи. Почести оставить. Власть — нет.
Это было почти милосердно.
И одновременно хуже ссылки, потому что в этих словах читалось главное: он не простил. Просто пока не захотел превращать личную кровь в еще один публичный спектакль.
— Далее, — продолжил он. — На рассвете собрать малый двор в солнечном зале. Не весь. Только тех, кто имеет право слышать приговоры и подтверждать закон. Пусть приведут свидетелей, найдут все записи о печати на королеве, поднимут храмовые журналы и принесут чаши, ткани и масла из покоев покойной королевы. И письма. Все.
Казначей удивленно поднял голову.
— Письма, ваше величество?
— Да, — ответила Арина прежде, чем Рейнар успел. — Если кто-то давно подтачивал ее величество, это началось не в одну ночь. И люди, которые боятся за себя, обычно оставляют больше следов, чем им кажется.
Рейнар повернул к ней голову. Взгляд у него был темным и усталым, но на дне уже теплилось то же короткое уважение, с которым он не раз слушал ее в самые плохие минуты.
— Вы остаетесь, — сказал он не капитану и не писарю. Ей.
Не вопросом. Решением.
У Арины стиснулось сердце — не от страха. От того, как ясно она уже знала, что сама не уйдет. Даже если бы ей открыли все двери.
— Остаюсь, — ответила она.
Это прозвучало тише, чем его приказ. Но вес у слова оказался не меньше.
Когда все вышли, а комната снова стала их, оставив только Ивену у кресла с Эларом, двадцать минут уже давно истекли. Рейнар, похоже, тоже это понял, потому что попытался подняться сам.
На этот раз Арина не стала останавливать его сразу.
Подошла. Поставила Элара в колыбель — впервые с момента обряда младенец согласился полежать отдельно, если кровать стояла в одной комнате с ними обоими. Потом вернулась к Рейнару.
— Вам нельзя идти в зал так.
— А как можно? — сухо спросил он.
Она посмотрела на его повязку, на стиснутую челюсть, на растрепанный ворот рубашки, на тени под глазами.
— Так, чтобы не выглядеть человеком, которого только что проткнули на глазах у полдвора.
— Полдвора это и так видело.
— А на рассвете им нужно увидеть не рану, а того, кто пережил ее и все равно стоит.
Он медленно кивнул.
— Вы и впрямь опасная женщина.
— Поздно жаловаться.
Она помогла ему сесть. Потом — встать. Его ладонь легла ей на плечо, тяжелая, горячая, сильнее, чем следовало бы для раненого. Она почувствовала этот вес всем телом. Не как ношу. Как доверие, от которого невозможно увернуться.
Встали они вместе.
Рассвет в солнечном зале был бледным и холодным.
После ночи крови здесь уже убрали тела, смыли большую часть темных пятен с камня, собрали обломки свода и вынесли разбитые светильники. Но дворец все равно выглядел так, будто до конца не верит в собственное выживание. Люди говорили тише. Двигались осторожнее. Даже золотой свет из высоких окон ложился на пол не торжественно, а настороженно.
Арина стояла у правого края зала, рядом с Ивеной и колыбелью Элара. Не в тени. Не в центре. На таком месте, где ее невозможно было ни спрятать, ни оттеснить случайностью. На ней было темное платье без придворной роскоши, но чистое и строгого кроя. Волосы убраны. Ладонь с солнечным знаком скрыта тонкой повязкой, и все же она знала: при нужном свете этот знак вспыхнет сам, если захочет.
Рейнар вошел позже всех.
В темном официальном камзоле, застегнутом до горла. Бледный, с почти незаметной жесткостью в походке, но прямой. Слишком прямой для человека после такой раны — и оттого весь зал сразу понял: он пришел не умирать на глазах у двора и не просить сочувствия. Он пришел поставить точку.
Старая императрица уже сидела слева, отдельно, без обычного круга придворных. Ниже, чем прежде. И это видели все. Храмовую хранительницу, лекаря, Мейру и двух советников ввели под стражей. У них еще оставались дорогая ткань и имена, но не осталось главного — уверенности, что сегодня они сами будут решать, как назвать случившееся.
