Потому что, зажимая ладонями его кровь и слыша, как Элар плачет у Ивены на руках, Арина вдруг с ужасающей ясностью поняла одно:
жизнь без Рейнара она больше не представляла.
Глава 12. Акушерка для наследника дракона
Кровь Рейнара была слишком горячей.
Она текла у Арины между пальцами густо, тяжело, почти толчками, и от этого жара ладони сводило не меньше, чем от страха. Шум в солнечном зале еще не стих: где-то справа добивали последние очаги сопротивления, с балкона сыпалась каменная крошка, стража скручивала тех, кто минуту назад уже видел себя у печати совета, а теперь лежал лицом в пол рядом с обломками колонн и горящими клочьями свитка. Но для нее весь этот грохот отступил.
Остались только его побелевшее лицо, рана под ребрами и воздух, который он втягивал уже слишком коротко.
— Не двигайтесь, — сказала Арина.
Он стоял.
Упрямо, почти оскорбительно прямо, будто не ранен был, а просто остановился перевести дыхание после боя. Но именно в этой прямоте она и увидела, как ему плохо. У людей, привыкших держаться до последнего, слабость всегда прячется в мелочах: слишком напряженной шее, коротком выдохе, едва заметной дрожи у края рта, той ледяной собранности, за которой уже нет сил, а только воля.
— Ваше величество… — начал кто-то из офицеров.
— Замолчи, — бросила Арина, даже не оборачиваясь. — Носилки. Чистое полотно. Горячую воду. Иглы, нити, спиртовой огонь. И если кто-то мне сейчас скажет, что в таком зале не перевязывают императора, я сама его пристукну.
Несколько человек метнулись выполнять приказ быстрее, чем если бы она была рождена при троне.
Рейнар вскинул на нее взгляд. Боль в нем была уже не скрытая — голая, глубоко загнанная и оттого злее.
— Я никуда не лягу, пока…
— Пока не умрете красиво у всех на глазах? — отрезала она. — Очень величественно. Но мне потом нести на руках и вас, и наследника, а я не лошадь.
Он резко выдохнул, будто ее слова одновременно задели, разозлили и вернули ему опору.
Элар у Ивены на руках плакал уже не тем страшным, рвущимся криком, что шел из огненной лихорадки. Просто плакал — громко, сердито, по-живому. Ивена держала его крепко, но бережно, и золотых вспышек вокруг младенца больше не было. Только тонкий теплый отсвет временами пробегал по его виску, словно огонь рода еще не до конца успокоился после крови, боя и общего ужаса.
Это увидел не только она.
Весь зал это видел.
Люди уже не шептались. Они смотрели открыто. На ребенка. На Рейнара. На нее. На старую императрицу, застывшую у помоста с лицом, на котором не было ни истерики, ни раскаяния, только впервые за всю ночь — растерянная, опасная пустота. На храмовую хранительницу, которую двое гвардейцев уже держали за плечи. На Мейру с рассеченным виском и сбитой белой ниткой на рукаве. На старшего придворного лекаря, скорчившегося на коленях у колонны под мечом Мирель.
Истина, которую так долго крутили в пальцах как удавку, теперь лежала посреди зала слишком явно. И от этого никому не было легче.
Носилки принесли быстро. Вместе с ними — ткань, вода, лампу, лекарский ящик из дворцовых запасов.
— Сюда, — резко сказала Арина, указывая не на выход из зала, а на малую приемную за солнечным залом, где она заметила приоткрытую дверь. — Здесь не место. Мне нужен стол, кушетка, свет и тишина.
— Тишины сегодня не будет, — сказал Рейнар.
Голос у него стал ниже, глуше. Ей не понравился этот звук.
— Значит, выживем без нее. Но если не ляжете сейчас, не будет и вас.
Он посмотрел на нее долго. Слишком долго для раненого человека.
Потом все-таки позволил подвести себя к носилкам — не как больной, а как человек, который делает уступку лишь потому, что сам выбрал, кому в эту минуту подчиниться.
Когда его положили, он резко стиснул зубы. Арина заметила это движение и почувствовала, как у нее внутри снова что-то болезненно сжалось.
Страх не уходил.
Он только менял лицо.
Теперь это был уже не страх потерять его в бою. Это был страх не успеть. Страх ошибиться руками. Страх увидеть, что рана глубже, чем показалось в первую секунду.
Они успели вынести его из зала до того, как солнечный пол окончательно превратился в место для допросов, расправ и громких заявлений. За спиной еще звучали отрывистые команды, чьи-то оправдания, чей-то сорванный рывок, звон оружия, но как только дверь малой приемной закрылась, мир сузился до куда более понятных вещей: кровь, ткань, рана, дыхание, жар, дрожащий свет лампы.
Арина сама срезала с него разорванный бок камзола и рубашки.
Копье вошло под нижнее ребро сбоку, ушло косо и, к счастью, не засело глубоко в груди. Но рана была плохая — рваная, мясистая, с большим кровотечением. Лезвие, очевидно, прошло по краю, раздирая ткани, и если бы вошло на палец выше, сейчас она, возможно, уже не спорила бы с ним, а закрывала бы ему глаза.
Эта мысль была такой яркой и страшной, что на миг у нее потемнело в глазах.
Она резко втянула воздух.
Нет.
Не сейчас.
— Вода, — сказала она. — Еще света. Ивена, ребенка сюда, но не ближе к столу. Пусть будет в комнате. Мирель, дверь на засов. Кто сунется без моего слова — бейте.
— С наслаждением, — процедила Мирель и сама задвинула тяжелый внутренний засов.
Рейнар следил за Ариной так внимательно, будто все, кроме ее рук, уже не имело для него значения.
— Если вы смотрите на меня так, словно хотите встать и помочь, — сказала она, не поднимая головы, — то лучше моргните дважды и перестаньте.
Угол его рта дрогнул.
— Вы всегда так лечите императоров?
— До вас они были умнее и не лезли под копье, когда можно было остаться за моей спиной.
— Очень сомневаюсь.
— А я нет.
Она промыла рану быстро и жестко. Он ни разу не вскрикнул, только пальцы на краю стола побелели. На третьем прикосновении ткани к разорванному мясу кожа у него на шее опять начала темнеть золотой кромкой — не настоящим превращением, только злой, непроизвольной реакцией драконьей крови на боль.
— Не смейте, — тихо сказала Арина. — Только не здесь.
Он понял сразу.
С усилием закрыл глаза, несколько мгновений дышал сквозь зубы, и золотой отсвет под кожей потух.
