Элар вздрогнул.
И потянулся не к протянутой руке.
К Арине.
Маленькой ладонью уцепился за ткань у ее груди, прижался к ней всем телом и успокоился так резко, так явно, что никто в зале не мог сделать вид, будто не увидел.
В ту же секунду знак на ее перевязанной ладони вспыхнул золотом.
Не ярко. Но достаточно, чтобы осветить тонким светом рукава, лицо ребенка и его грудь, где под рубашкой на миг ответило то же солнце.
По залу пошел настоящий, уже не скрываемый ропот.
— Это...
— Знак второго...
— Невозможно...
— Я думала, это сказки...
— Она не околдовала его. Он признал ее.
Это было страшно, красиво и слишком публично, чтобы загнать обратно в шепот.
Именно этим все и сломалось.
Потому что вместе с обвинениями рухнула главная удобная ложь: будто Арина просто хитрая женщина, случайно подобравшаяся к трону. Теперь весь зал видел не сплетню, а древнее, страшное, слишком наглядное признание. Ребенок не просто не отстранялся от нее. Он выбрал ее защитой раньше, чем совет успел выбрать ему опекунов.
Храмовая хранительница дернулась первая.
— Взять ее! — выкрикнула она, и это был уже не голос жрицы, а срыв человека, чья красивая схема рушится на глазах.
Стража качнулась.
Но не вся.
Вот в этот миг трон и решил, кто с кем.
Часть внутренней охраны шагнула к помосту — к совету, к жрице, к белым рукавам. Другая часть осталась на месте, глядя на Рейнара и не двигаясь, пока он не скажет слова.
Он сказал.
— Ко мне.
И эти два коротких слова разделили зал.
Первый удар пришелся не туда, куда ждала Арина. Не в нее и не в ребенка. В Рейнара — с балкона, откуда до этого никто, казалось, не наблюдал. Арбалетный болт свистнул сверху.
Она увидела его слишком поздно.
Рейнар — тоже.
Он успел только рвануться вполоборота, закрывая их собой.
Болт вошел ему в левое плечо.
Не насквозь. Но глубоко.
Арина вскрикнула не голосом — всем телом. Элар на руках резко заплакал, и золотой свет ударил по воздуху.
Вот после этого Рейнар перестал быть просто мужчиной с мечом.
Сначала изменились глаза. Золото в них не вспыхнуло — разлилось, как расплавленный металл. Потом по коже вдоль шеи и скулы проступили темные, с золотой кромкой чешуйки. Пальцы на рукояти меча удлинились, стали страшнее, сильнее. Из-под разорванного камзола на спине пошел хруст — не кости, не ткани, а будто сама плоть вспоминала другую форму.
Зал отшатнулся.
Кто-то закричал.
Кто-то упал на колени.
Арина стояла, не в силах отвести взгляд.
Она знала, что перед ней драконья кровь. Видела огонь сына. Но знать и видеть — разные вещи. Теперь страх был почти физическим: не перед ним, а перед тем, насколько древняя и опасная сила сейчас рвалась наружу сквозь раненое человеческое тело.
Рейнар поднял голову к балкону, и в этом движении не осталось ничего придворного.
Следующий миг размазался.
Он рванулся вперед. Не бежал — летел рывками, ломая привычную человеку скорость. Меч уже не казался главным оружием. Главными стали сам вес его тела, когтистые пальцы, вспышки золотого жара, от которых по воздуху шла рябь. Он ударил по колонне под балконом, камень треснул, сверху посыпались обломки. Арбалетчик не успел перезарядить. Его крик утонул в грохоте.
Зал взорвался паникой.
Советники метнулись кто куда. Часть стражи пошла к Рейнару, часть — к Арине. Мирель с неожиданной жестокостью толкнула в лицо одного из нападавших тяжелую серебряную чашу. Ивена, которую никто, наверное, не считал опасной, с размаху опрокинула жаровню под ноги двум людям в белом.
Арина не бежала.
Она схватила первое, что было под рукой, — длинный жезл для церемониальной занавеси — и ударила им по руке лекаря, когда тот, пригнувшись, рванулся к ребенку. Жезл треснул пополам, но пальцы у него разжались.
— Не сметь! — выкрикнула она, сама удивившись силе своего голоса.
Лекарь отшатнулся, увидев не только ее лицо, а золотой свет, вспыхнувший на ее ладони и на груди Элара.
— Он нестабилен! — почти завопил он, теряя остатки сухой важности. — Вы сами видите! Его нельзя...
— Нельзя вам, — отрезала Арина. — Потому что без чужого узла вы уже не знаете, как к нему подойти.
Она сказала это почти машинально — и вдруг поняла, что это правда.
Именно это и было их слабым местом. Не то, что ребенок сильнее ожиданий. То, что без насилия над его силой они не умеют с ним обращаться. Они хотели не просто regency. Они хотели способ делать его управляемым.
— Мейра! — выкрикнула кто-то из знатных дам.
Та очнулась достаточно, чтобы поднять голову у стены. На виске у нее текла кровь, но глаза уже снова были полны той холодной ненависти, которую не выбивают подсвечником.
— Ребенка! — хрипло приказала она кому-то из своих.
Вот тогда Арина увидела за ее плечом свиток с большой печатью. Не регентство еще — формулу признания неспособности. Все было готово. Еще немного — и заговорщики получили бы бумагу, за которой прятали бы любой следующий удар.
Арина рванулась не к выходу.
К столу.
Схватила свиток свободной рукой.
Кто-то из советников попытался вырвать его обратно, но она уже сунула край бумаги в пламя перевернутой лампы. Воск треснул, сухой пергамент вспыхнул быстро и жадно. Советник вскрикнул, будто горела не бумага, а его кожа.
— Без печати неудобно править чужой колыбелью, правда? — сказала Арина сквозь дыхание.
Элар на ее руках плакал уже в полный голос. Но этот плач не убивал, а будил. Люди в зале слышали не “слабого младенца”, а живого наследника. И чем громче он плакал у нее на груди, тем труднее становилось верить в их заготовленную ложь.
Старая императрица спустилась с возвышения сама.
Не в панике. Не бегом. С прямой спиной, как и подобает женщине, всю жизнь державшейся за корону крепче, чем за кого-либо из людей.
