Знатная дама рухнула беззвучно.
Рейнар обернулся на секунду.
— Полезная женщина, — сквозь зубы бросил он Мирель.
— Иногда сама удивляюсь, ваше величество, — ответила та, тяжело дыша.
Они не задержались.
Солнечный зал слышался уже впереди. Не сам по себе — голосами. Гулом многих людей, в котором отдельные слова всплывали и тонули: «закон», «слабость», «печать совета», «ради блага династии», «временное регентство», «непригодность».
Значит, начали.
Когда они вышли к последней арке, Арина увидела зал почти таким же, как в день наречения, и одновременно совершенно другим.
Света было больше. Тревоги — тоже. У центрального помоста собрались члены совета, несколько жрецов, старшие дамы домов, половина внутренней стражи и те придворные, кто всегда оказывается рядом с властью быстрее остальных. На возвышении стояла старая императрица. Чуть в стороне — храмовая хранительница в белом. У ее локтя — старший придворный лекарь, сухой и страшно спокойный. На шаг ниже — двое советников с развернутым свитком, на котором уже блестела восковая капля для большой печати.
Именно это взбесило Арину сильнее, чем все остальное.
Не кровь.
Не мечи.
Эта готовность оформлять чужую смерть и детскую слабость как аккуратный закон.
Старая императрица говорила как раз в тот миг, когда они появились.
— ...ввиду нестабильного состояния младенца, опасного для него самого и для двора, а также ввиду очевидной душевной неустойчивости императора после ночной трагедии...
Она увидела их не первой.
Первым увидел лекарь. И побелел.
Потом повернулись советники. Потом жрица. Потом, одна за другой, головы по всему залу.
И лишь тогда замолчала старая императрица.
Тишина упала резко и тяжело.
Рейнар шел прямо по центральному проходу, не замедляясь. На клинке темнела кровь. Камзол на плече был разрезан. Лицо — страшно спокойным. Арина шла рядом, прижимая Элара к груди. Мирель и Ивена держались чуть позади.
Это было не возвращение. Вход.
И весь двор это понял.
— Продолжайте, — сказал Рейнар, не останавливаясь. — Я хочу услышать, кем именно вы только что объявили меня в моем собственном зале.
Старая императрица выпрямилась.
— Тем, кем ты сам себя сделал, когда поставил трон под угрозу ради женщины, о которой до этой недели никто не слышал.
— И ради сына, которого вы очень спешили признать слишком слабым, пока он не оказался у вас перед глазами.
Храмовая хранительница шагнула вперед.
— Наследник нестабилен. Это видели все. Его кровь пробудилась уродливо, раньше срока. А теперь вы привели сюда женщину, через которую он связан с опасной, неизвестной силой. Мы обязаны защитить династию.
Арина почувствовала, как у нее внутри поднимается то холодное, точное чувство, которое приходит не во время боли, а когда ложь становится слишком наглой.
— Вы не династию защищали, — сказала она. Голос прозвучал по залу неожиданно ясно. — Вы ее травили.
Несколько человек у стены ахнули.
Старая императрица медленно повернула голову.
— Осторожнее, девочка.
— Нет, — ответила Арина. — Слишком долго здесь все были осторожны. Королева умирала не от одних родов. Ее подтачивали заранее. Жар, тошнота, сухой пульс, слабость, а затем ритуальная печать, тянувшая силу ребенка через ее тело. На вашем лекарском столе стояла чаша с тем же сухим сладким запахом, что был на нитях подземного круга. На запястье женщины из древнего белого дома — тот же состав. И именно белые рукава были рядом с королевой, когда она начала бояться за сына.
Лекарь побледнел сильнее.
— Это не доказательство, — выдавил он. — Это истерика провинциальной акушерки, очаровавшей императора.
— Тогда подойдите и скажите это еще раз, — тихо сказал Рейнар.
Лекарь не двинулся.
И это увидели все.
Арина шагнула вперед. Не прячась за Рейнара. Не пряча ребенка.
— Вы хотели не убить его сразу. И не просто убрать его отца. Вы хотели сломать его кровь так, чтобы потом растить удобного правителя под ваш совет и ваши белые рукава. В подземном храме на него уже накинули первый узел. На груди у него остался след. Хотите, я покажу его всему залу?
Храмовая хранительница рвано вдохнула.
Слишком быстро.
И эта одна ошибка оказалась не менее красноречивой, чем признание.
Старая императрица заметила это. Арина увидела по мельчайшему движению ее глаз. Но не отступила.
— Мать, — очень тихо сказал Рейнар, не сводя взгляда с помоста. — Если вы сейчас скажете, что не знали, кто именно стоит рядом с вашей печатью, я, возможно, даже дам вам эту ложь.
Старая императрица не ответила.
Лишь медленно опустила взгляд на свиток, лежащий перед советниками.
Вот теперь Арина поняла: да. Возможно, она не травила королеву своими руками. Возможно, даже не знала всей глубины ритуалов. Но она уже выбрала сторону — сторону короны без сына и закона без жизни.
И именно это сейчас ломало Рейнара не меньше любого удара извне.
Один из советников, молодой еще, с очень прямой осанкой и слишком тонкими губами, вдруг сделал шаг вперед.
— Даже если все это так, — сказал он, — вы сами подтверждаете главное. Ребенок нестабилен. Привязан к одной женщине непонятного происхождения. Император ослеплен. Династии нужен порядок.
— Нет, — спокойно сказала Арина. — Династии нужен живой наследник. А порядок, в котором вы называете его слабым, пока он еще учится дышать после вашего же узла, — не порядок. Это попытка украсть трон у колыбели.
Элар на ее руках проснулся именно в этот момент.
Без плача.
Он просто открыл глаза.
Мутно, по-младенчески, но достаточно ясно, чтобы весь зал увидел: он не спит, не угасает, не проваливается в жар. Он жив. И слышит.
Советник, сказавший про слабость, сделал роковую ошибку — потянул к нему руку. Не чтобы ударить. Даже не чтобы отнять. Просто в властной, привычной манере дотронуться до того, что уже мысленно считают объектом решения.
