— Отдай мне ребенка, — сказала она.
Вокруг все еще дрались. На балконе что-то рушилось от ударов Рейнара. Кто-то кричал в дальнем конце зала. Но между ними вдруг образовалась странная, почти чистая тишина.
Арина смотрела на нее долго.
— Нет.
— Ты не понимаешь, на что обрекаешь его рядом с моим сыном.
— Нет, — повторила Арина уже тверже. — Это вы не понимаете, что сделали с ним рядом с вашей короной.
В глазах старой императрицы впервые мелькнуло не холодное превосходство, а нечто жестче. Почти отчаяние — но такого рода, которое не умеет признать себя и потому становится злее.
— Ты думаешь, он сможет править, любя? — тихо спросила она. — Думаешь, трон не разорвет его там, где он дал слабину? Ты не знаешь, что делает власть с мужчинами нашего рода.
Это было самое близкое к правде, что Арина услышала от нее за все время.
И, наверное, именно потому ответ пришел сразу:
— Зато я уже знаю, что вы делаете с детьми ради власти.
Старая императрица побледнела.
В этот момент сверху раздался такой рев, что стены зала дрогнули.
Не человеческий.
Драконий.
У Арины по позвоночнику прошел холодный жар. Все в зале, кто еще стоял на ногах, невольно вскинули головы. В проломе разбитого балкона рвануло золотое пламя, потом — тень огромного крыла. Камень посыпался вниз, люди бросились врассыпную.
Рейнар уже не помещался в узком определении “в драконьей форме”. Он был ею почти полностью. Арина увидела не весь облик разом — только кусками, потому что такой масштаб глаз не берет сразу. Золотая радужка. Черная, с медным отливом чешуя. Крыло, зацепившее свод и расколовшее лепнину. Гребень вдоль шеи. Огромная, живая ярость, не потерявшая при этом направления: пламя не шло по залу без разбору, а било только туда, где еще держались заговорщики.
Одного из людей в белом оно снесло прямо с лестницы. Двое стражников бросили оружие и легли ничком. Еще трое, бывшие с советом, побежали к выходу.
Заговор треснул.
Не потому, что все вдруг стали верными.
Потому что испугались проиграть раньше, чем успеют придумать новый закон.
Но победа тоже оказалась не чистой.
Когда Рейнар, уже на грани между зверем и человеком, рванулся вниз по разбитым ступеням к Арине и ребенку, один из последних преданных совету гвардейцев — высокий, с белой перевязью на рукаве — не побежал. Он выждал.
Выждал ровно тот миг, когда все смотрели на дракона.
И ударил снизу длинным копьем.
Арина увидела только блеск наконечника.
— Рейнар! — сорвалось у нее.
Он успел повернуться. Успел прикрыть грудь. Но не успел уйти полностью.
Копье вошло под ребра, вскользь, но глубоко enough, чтобы она услышала тот страшный звук, который бывает, когда металл входит в живое тело не в учебной схватке, а насмерть.
Рев сорвался уже совсем иной.
Не боевой.
Больной.
Чудовищно живой.
Рейнар ударил нападавшего так, что того отбросило через ползала, но сам на миг качнулся. Этого мига хватило, чтобы драконья форма дала трещину. Огромное тело пошло рябью, будто золотой огонь внутри не мог решить, держать ли чешую дальше или вернуть человеку пределы, в которых можно истекать кровью.
— Все к нему! — выкрикнула Мирель не хуже любого капитана.
Но к нему кинулась только Арина.
Она уже не помнила, как преодолела расстояние между ними — через разбитую балюстраду, через дым, кровь, валяющееся оружие и чужие тела. Помнила только вес Элара на руках, его плач у самого сердца и то, как весь мир сузился до одного: он не должен упасть раньше, чем она к нему дойдет.
К тому моменту Рейнар уже был снова человеком.
Не полностью оправившим одежду, не без следов чешуи у горла и на виске, не спокойным. Просто человеком, стоящим слишком прямо при ране, из которой кровь уже шла темно, опасно быстро.
Он увидел ее.
И это, почему-то, оказалось страшнее крови.
Потому что в его взгляде не было вопроса, победили ли они, удержан ли зал, схватили ли советников. Только она и ребенок. Как будто он все еще проверял не исход боя, а живы ли они оба.
— Не смейте, — сказала Арина раньше, чем опустилась рядом. — Даже не думайте сейчас падать красиво.
Угол его рта дрогнул. Почти тень улыбки. Почти невозможная в этой секунду.
— Я стараюсь.
— Плохо стараетесь.
Она передала Элара Ивене, которая подбежала наконец и приняла наследника с такой осторожностью, будто брала не младенца, а одновременно корону и огонь. Потом обеими руками зажала рану Рейнара.
Он резко втянул воздух.
Кровь сразу стала горячей у нее на ладонях.
Слишком много.
Слишком быстро.
Она не видела больше ни старую императрицу, ни скручиваемых стражниками советников, ни лекаря, которого Мирель лично загнала к колонне и прижала мечом к горлу. Она видела только разрезанную ткань камзола, мокрый блеск крови, слишком белое лицо мужчины под ней и то, как дрожит у него дыхание, хотя он все еще держится упрямо, привычно, почти оскорбительно прямо.
— Смотреть на меня, — сказала Арина.
Он посмотрел.
И в эту секунду ее пронзила простая, голая правда, от которой стало больнее, чем от всего, что было ночью, утром и теперь в разгромленном зале.
Она не могла представить мир, в котором он сейчас закроет глаза и больше не откроет.
Не трон без него.
Не дворец.
Не свою жизнь.
Никакую.
Страх вошел в нее глубоко и без остатка. Не как паника. Как знание.
Именно тогда она поняла: все, что еще недавно казалось ей опасной близостью, вынужденным союзом, общей бедой и общей ночью, стало чем-то большим и уже необратимым.
Слишком поздно для осторожности.
Слишком поздно для красивой гордости.
Слишком поздно для мысли, будто потом можно будет просто уйти.
