Голос дрожал. Я переждала.
— Я не возвращаюсь.
В зеркале мама дышала ровно, во сне.
— Я могла бы. У меня вот в руках — формула, через которую можно. Один раз, в одну сторону. Я могу шагнуть, и я окажусь там, в этой палате, очнусь. Через час, через день — встану. Обниму тебя. Ты подумаешь, что чудо, и в каком-то смысле это будет чудо. Но это будет неправда. Потому что та, которая проснётся, — будет уже не та, кто уснул. Я прожила тут два месяца, мам. Я тут научилась считать звёзды, разрушать проклятия, любить дракона и кормить виверна по имени Баланс, который ест чернила и роняет тетради. Если я к тебе вернусь — я приду к тебе с этими руками, с этой памятью, с этой жизнью. И ты будешь смотреть на меня и думать: «Она другая». И это меня сломает. И тебя сломает.
Пауза. Я подняла голову. Посмотрела на потолок Бальтазарова дворца, потому что в зеркало смотреть стало невозможно.
— Мам. Лучше — пусть. Пусть так. Похорони меня там. Пусть будет могила, пусть на памятнике будут эти двадцать семь, пусть будет фотография. Так лучше. Мне больно, что тебе будет больно. Но если я вернусь, тебе будет больнее. Я знаю.
Длинный, медленный выдох. В палате — мама дышала. Я — здесь.
— Я тебя люблю. Спасибо за всё. За то, что возила меня в музыкалку, хотя я хотела бросить. За то, что не плакала, когда я уехала в Питер. За то, что сидишь сейчас рядом со мной — той мной — и держишь за руку. Это видно даже отсюда. Это видно через миры.
Я сделала шаг назад от зеркала.
— Прости, мам. Я не вернусь. Но я тебя помню.
Зеркало дрогнуло. Картинка медленно поплыла — не моим усилием, сама. Сменилась.
Кот.
Серый, толстый, наглый, с чёрными подпалинами на ушах. Сидел на подоконнике в чужой квартире. Я узнала эту квартиру: соседка с пятого этажа, тётя Зина, которая меня всегда подкармливала борщом. Кот ел из миски — не сухой корм. Что-то мокрое. У тёти Зины, значит, додумалась купить ему пакетик. Хорошо. У тёти Зины ему будет нормально.
— Ну ты и обнаглел, — сказала я в зеркало.
Кот, как обычно, не услышал. Доел, облизался, посмотрел в сторону окна — в моё зеркало, через мир, неосознанно, — и потерял ко всему интерес. Он всегда умел не интересоваться важным.
Зеркало снова дрогнуло.
Ирина Павловна.
Сидела за моим столом. Сама. Лет шестидесяти, с короткой стрижкой, со скептическим лицом, перед ней разложены мои бумаги. Она перебирала их — медленно, методично, в очках, опущенных на нос. На столе — недопитый чай. Лицо — сосредоточенное, сердитое, профессиональное. Она дописывала за меня квартальный.
— Ирина Павловна, — сказала я тихо. — Я вам выговор должна.
Она, конечно, не услышала. Перевернула страницу. Помрачнела. Что-то начеркала красной ручкой. Потом — вдруг — остановилась. Подняла очки на лоб. Посмотрела в окно — в петербургское серое окно — долгим, неожиданно усталым взглядом. И я вдруг увидела в ней не начальницу. Женщину. Шестьдесят лет, муж умер, дети взрослые, а на работе — её любимая бухгалтер пропала, лежит в коме, и приходится дописывать чужой отчёт, потому что больше некому.
— Спасибо, — сказала я. — За всё. За то, что вы меня двадцать восемь раз подряд называли «Маша, ну как так можно», и за то, что один раз — один раз за пять лет — сказали «вы хороший работник». Я это запомнила. Я запомнила правильно.
Зеркало стало гаснуть. Картинка тускнела по краям, а в центре оставалась всё дольше.
Я положила ладонь на стекло. Тёплое.
— Я закрываю окно, — сказала я. — Сама. По собственному решению, без принуждения и без сожаления. Прошу зафиксировать.
И задула свечу.
Зеркало мигнуло. Стало обычным зеркалом, в котором отражалась Марисса — моя теперь, на одну человеческую жизнь, — с мокрым лицом, в простом тёмно-сером платье, с тёмными кругами под глазами от бессонной ночи и тяжёлого утра.
Я смотрела на это лицо. Долго.
Потом — медленно — улыбнулась.
— Здравствуй, — сказала я ей. — Меня зовут Маша. Будем жить.
* * *
Кайрен вернулся перед рассветом.
Я сидела на полу у зеркала, прислонясь спиной к креслу. Ноги затекли. Свечи догорели. Папка Тарена лежала рядом — закрытая, перевязанная бечёвкой, как было.
Кайрен открыл дверь тихо. Не сразу подошёл. Постоял на пороге, потому что увидел меня — на полу, со следами слёз, с пустой свечой, с зеркалом, ещё хранящим запах какой-то магии, которую он не активировал, но почувствовал издалека через общий пульс.
Не спросил.
Подошёл. Сел на пол рядом — большой, тяжёлый, в плаще, ещё пахнущем коридором и чужим залом, в котором они с Бальтазаром и Аэрин до утра подписывали бумаги. Положил руку — не на плечо, на пол, рядом с моей рукой. Не касаясь. Чтобы я могла подвинуться, если хочу.
Я подвинулась. Положила голову ему на плечо.
Мы молчали.
За окном медленно светлело. Небо из чёрного становилось серым, потом серо-синим, потом — невозможным апрельским голубым, с розовой полосой над горизонтом. Где-то внизу садовник, наверное, уже выходил подвязывать яблони.
— Маша, — сказал Кайрен наконец. Очень тихо.
— М.
— Ты осталась.
Не вопрос. Утверждение.
— Осталась.
— Откуда ты знаешь, что могла уйти?
— Тарен оставил окно. Я нашла. Я посмотрела. И закрыла.
Он молчал минуту.
— Спасибо.
— Это не благодарность сюда подходит, — сказала я. — Я не для тебя осталась. Я для себя осталась. Просто так получилось, что для себя — это здесь, рядом с тобой, в Ашфросте, с виверном, который ест чернила. Я там, в Петербурге, уже не настоящая. А здесь — настоящая.
Долгая пауза. Пульс на двоих — ровный, тёплый, общий.
— Ещё одно, — сказала я.
— Мм.
— Восемь лет — больше не отсчёт.
Он чуть повернул голову. Я почувствовала, как его щека коснулась моих волос.
— Объясни.
— Зеркальная формула, которую мы запустили утром, оказалась не просто отражателем. У Тарена на полях была ещё одна, маленькая — связь. Когда мы били по Ильдерику, между нами с тобой прошёл встречный поток. Он закрепил оболочку. Я больше не временная. Я просто… человек. На одну человеческую жизнь. Сколько проживу — столько проживу. Состарюсь, как все. Умру, как все. Но не через восемь лет. И не от формулы. От обычного. От времени.
Кайрен очень долго ничего не отвечал.
Потом — впервые за всю эту ночь — рассмеялся. Не громко. Коротко, тихо, изнутри. Так смеются люди, которые сто лет считали, что главная катастрофа их жизни уже произошла, и вдруг узнают, что главная катастрофа отменилась.
— Значит, — сказал он, — нам с тобой ещё лет сорок.
— Если ты не будешь меня доводить.
— Постараюсь. Сорок лет — это терпимо. Сто было бы скучно.
Я улыбнулась куда-то в его плечо.
— Кайрен.
— М.
— Это пятый раз.
Он помолчал. Потом понял.
— Я сказал «спасибо» дважды за эту ночь?
— Не «спасибо». Что-то лучше. Ты со мной ничего не спрашивал, когда вошёл. Это лучше «спасибо».
Он опустил голову. Поцеловал меня в макушку. Один раз, очень тихо. И мы досидели у зеркала до полного рассвета, пока солнце не залило комнату до потолка, пока не запели птицы — глупые, апрельские, не подозревающие о том, что в этой комнате только что одна жизнь закрылась, а другая — открылась окончательно.
В Ашфросте, через горы, через долины, через тысячу километров по дороге, которая теперь вела домой, проснулся маленький серебристый виверн. Свернувшись на подушке Рика, он зевнул, чихнул серебристой искрой, прожёг крохотную дырку в наволочке и снова заснул.
Где-то в Петербурге, в больничной палате, женщина по имени Маша Серова продолжала спать. Аппарат поднимал и опускал её грудь. Мама держала её за руку. И в этом не было больше ничего страшного — только медленный, тихий, неизбежный конец одной жизни, чтобы могла продолжаться другая.
Я закрыла глаза. Кайрен был рядом. Утро было светлым.
Достаточно.
# Глава 30. Дом
Дорога обратно была короче.
