Не по расстоянию — по ощущению. Те же два дня, тот же перевал Серой Совы, тот же лес за Каменным мостом, но мир выдохнул, и мы выдохнули вместе с ним. Лошади шли спокойнее. Торен не клал руку на меч каждые полверсты. Марисса сидела в седле прямо, без той напряжённой собранности, которая держала её всю прошлую неделю.
Дождя не было. Апрельское солнце сушило дорогу, и грязь, в которой Мервин едва не утонул по пути туда, оказалась обычной просёлочной пылью.
Мервин ехал с нами полдня.
На развилке у Каменного моста, где восточный тракт уходил вправо, к рыбацким поселениям у моря, нас догнали трое всадников Аэрин — мужчины в тёмно-синих плащах с серебряной птицей на груди, спокойные, привычные к долгим конвоям. Аэрин сдержала слово: до места изгнания Мервина сопровождали её люди, и больше его никто и пальцем не тронет, если только мы все не увидим тому веских оснований.
Мы остановились.
Мервин спешился — медленно, бережно, как человек, у которого больше не болят ноги, потому что больше не страшно. В новом простом камзоле, без вышивки, с одной маленькой кожаной сумкой через плечо. Всё, что у него осталось: одежда, дорожный нож, и тетрадь, которую я сама дала ему утром перед отъездом.
Он поклонился — Кайрену, Мариссе, Торену. Подошёл ко мне.
— Леди Маша.
— Мервин.
Мы стояли друг напротив друга на обочине, и я подумала: за двадцать с лишним лет, проведённых в Ашфросте, этот человек, наверное, ни разу не стоял ни перед кем без расчёта в голове. Сейчас расчёта не было. Было ровное, усталое, странно облегчённое лицо.
— Я хотел спросить, — сказал он. — Бухгалтерию поселения вы мне обещали. А чай?
— Чай у вас будет местный. Хвойный — это рикина привычка, не моя.
— Жаль. — Маленькая, сухая полуулыбка. — Я к нему привык.
— Ничего. На двадцать четвёртом году привыкнете к новому.
Он посмотрел на меня. Долго.
— Леди Маша. Если меня кто-нибудь спросит, на ком держался ваш Совет, — я отвечу честно. На бухгалтере. И когда меня будут хоронить — а это случится не от руки лорда Дариена, я надеюсь, а от обычной старости, — я попрошу написать на камне: «Свидетель.» Без имени. Имени я не заслужил.
— Имя вы заслужили утром, когда сказали правду. Хороните его, если хотите. Но напишите.
Он не ответил. Поклонился ещё раз. Сел на свою кобылу — на ту же гнедую, на которой ехал из Ашфроста, — и тронул её к восточному тракту, тому, что вёл к морю. Конвой Аэрин двинулся за ним.
Я смотрела ему вслед, пока спина его не стала точкой на дороге.
— Закрыто? — тихо спросил Кайрен.
— Закрыто, — ответила я.
И мы поехали дальше.
* * *
Ашфрост увидел нас первым.
Я не знаю, как это объяснить — просто, когда мы поднялись на последнюю гряду перед спуском в долину, и серо-голубые башни поднялись из-за деревьев, я почувствовала: замок узнал. Гул формул в фундаменте, тот самый, который я слышала числовым зрением все эти недели, — мягко колыхнулся, как кошка, поднявшая голову, когда хозяин открывает дверь.
— Он рад, — сказала я.
Кайрен посмотрел на меня. Кивнул.
— Я тоже.
Ворота были открыты. Не настежь — приоткрыты, как открывают дверь домашние, не караульные. На стене махнул кто-то из стражников. Мы спустились по серпантину, переехали мостик через ручей, поднялись к входу — и из распахнутых ворот навстречу нам вышел Рик.
Прямой. Неподвижный. В парадном камзоле, том самом, который он надевал по особым случаям. На плече — Баланс.
И вот тут случилось то, ради чего, пожалуй, стоило вернуться.
Виверн увидел меня. Замер на полсекунды — серебристая морда, голубые глаза, ушки навострились, — а потом издал такой звук, какого я в нём раньше не подозревала: тонкий, протяжный, обиженный визг существа, которое две недели терпело несправедливость. Прыгнул. Пролетел разделявшие нас три метра, вцепился мне в плащ когтями и — самое неожиданное — заплакал.
Не как ребёнок плачет. Иначе. С тоненьким, дребезжащим, очень обиженным урчанием, в котором было столько концентрированного укоризненного «вы-меня-бросили», что Кайрен на секунду отвернулся, чтобы не показать, как у него подрагивают плечи.
— Ну прости, — сказала я виверну, прижимая его к себе. — Прости, маленький. Мы вернулись. Совсем. Больше не уедем без тебя.
Баланс ткнулся мордой мне в шею. Засопел. Перебрался выше, на воротник, и устроился там, обвив хвостом моё ухо. Потом — для порядка — куснул меня за мочку. Слабо. Чтоб помнила.
— Леди Маша, — сказал Рик. Ровно, спокойно, как всегда. — Добро пожаловать.
— Рик. Замок целый?
— Замок целый. Виверн спал в чернильнице четыре раза. Тесса плакала восемь раз. Ольвен переписал три формулы из записей Тарена и нашёл четвёртую, которую не нашли мы. Мэг приготовила пироги шести видов. Ваше возвращение ожидалось.
— Ожидалось, — повторила я. — Хорошее слово.
— Лорд Кайрен.
Кайрен спешился. Подошёл. Обнял Рика — коротко, по-мужски, одним движением, которое у обоих заняло, может быть, две секунды и стоило тысячи слов. Рик не пошевелился. Стоял, как стоят колонны: молча, с достоинством, с лёгким проблеском в серых глазах, который у него означал больше, чем слёзы у других людей.
— Замок ваш, — сказал Рик, отстраняясь. — Мэг ждёт. Ольвен ждёт. Тесса ждёт и нервничает — она через два дня уезжает в Серебряную школу, и это её последняя возможность поплакать как следует.
— Восемь раз ей не хватило?
— Девять — это нормально, — сказал Рик. — На круглую цифру.
* * *
Тесса плакала на круглую цифру три раза за вечер.
Первый раз — когда увидела меня в воротах и поняла, что я живая. Второй — когда увидела Мариссу, которую раньше не встречала, и которая теперь, оказывается, останется в Ашфросте на канцелярию, и они с Тессой смогут переписываться, как настоящие подруги. Третий — за ужином, когда Мэг подала пирог с ягодами, тот самый, который Тесса любила в детстве, и сказала: «На прощание, девочка». Тесса разрыдалась прямо в пирог.
Мэг обняла её, прижала, не отпуская, и сказала своё знаменитое:
— Дыши.
Тесса дышала. Икала. Ела пирог.
Ольвен ждал меня в библиотеке. Через час после ужина, когда дом постепенно успокаивался, я зашла к нему — он сидел за своим столом, окружённый, как обычно, книгами в три слоя, и смотрел на меня поверх очков. Под очками. Через очки. Без очков. Все четыре способа сразу.
— Дитя моё, — сказал он. — Вы вернулись.
— Я вернулась.
— Я нашёл четвёртую формулу. У Тарена. На обороте третьего листа. Она называется «возвратная» и работает через зеркало.
Я улыбнулась.
— Ольвен. Я нашла её раньше. И воспользовалась. И закрыла.
Старый маг очень долго смотрел на меня. Потом — медленно — снял очки. Положил на стол.
— Вы остались.
— Осталась.
— Не вернулись.
— Не вернулась.
— Дитя моё. — Он сделал маленькую паузу. — Я не буду вас ни о чём спрашивать. Я просто хочу сказать одно: за всю свою долгую и не очень умную жизнь я ни разу не видел, чтобы человек принимал такое решение в одиночку и был после этого таким спокойным. Это либо великая мудрость, либо великая усталость. У вас, я подозреваю, и то и другое.
— Спасибо, Ольвен.
— Вам ещё нужны мои уроки числовой магии?
— Ещё лет двадцать. А потом, если повезёт, ещё двадцать.
Он надел очки обратно. Развернул книгу.
— Тогда садитесь. У меня для вас новая формула.
Я села.
И мы сидели до полуночи — два бухгалтера разных миров, разбирая чужой почерк двадцатидвухлетней давности, — пока за окнами тихо засыпал Ашфрост, и где-то в северной башне снова заработал ветер, в котором уже не было ни одного далёкого голоса, просто ветер, обычный, ночной, апрельский.
* * *
Тесса уехала через два дня.
В Серебряную школу её отвезли на простой повозке: трое слуг, один сундук, Тесса в новом тёмно-синем платье (Мэг сшила сама, из своих запасов хорошей шерсти), с рекомендацией Кайрена в кожаном тубусе, с письмом от Ольвена к декану факультета лекарства и с восемью пирогами на дорогу. Мэг была неумолима по части пирогов.
