Он ее не вытирал. Он смотрел на княгиню Марию Петровну, и было понятно без всяких слов, что смотрел он так не один десяток лет. Потом он повернулся ко мне:
— Спасибо.
Я просто кивнул и молча принялся собирать инструмент. Чернильницу в футляр. В такие минуты мастеру полагается быть мебелью, и я ей и был. Уже у дверей, когда вызванные служители взялись за гравер, Лука Фомич догнал меня и удержал за рукав.
— Слиток — это одно, — сказал он. — Но я ваш должник, Петр Алексеевич.
— Я постараюсь не злоупотреблять этим и действовать честно, — улыбнулся я, пожимая его руку.
[Ох, поехали домой, милый. Знаешь что? Я весь день просто смотрела. И не жалею ни об одной минуте.]
На прибор Покровителя у меня оставалось еще достаточно времени, но перед тем, как браться за него, мне уже просто необходимо было выспаться и отдохнуть, причем желательно даже не один день. Так что приступил я где-то в обед за, получается, два с половиной дня до срока сдачи.
И снова пошла монотонная и муторная работа. Триста с лишним контуров, мелких, плотных, лист за листом: Лавка через монокль держала светящуюся проекцию, я вел перо. Это было куда быстрее и удобнее, чем гравером, но все равно это был марафон, а не прогулка. Спал я эти два дня урывками, когда линии начинали двоиться, ел, не отходя, то, что Ася молча ставила у локтя.
— Ты хоть скажи, ради чего гонка, — не выдержала она на второй день. — Он же не окосеет, если ты сдашь на день позже. Тем более за грубость ему полагается немного подождать.
— Нет, я так не могу. — Я замкнул очередной контур. — Я взял заказ и он нужен в срок. Дальше уже неважно, князь заказчик, Покровитель или случайный прохожий: взял, значит, выполни.
[Не спорь с ним, Асенька, это не лечится.]
К вечеру четырнадцатого дня я замкнул последний контур, триста сорок первый по общему счету, прогнал прибор по всем восьми листам проверки и закрыл верхнюю панель. Механика, получив свою магию, ожила: за круглыми окошками лицевой стенки затеплились шкалы, оси взяли ход, и короб мореного дерева загудел ровно и глубоко.
Упаковывали также аккуратно: гнездо из холстины, стружка, крышка, веревочная обвязка. Сверху, под крышку, я положил письмо: работа выполнена, счет прилагаю, оплату, как вы предлагали, прошу сведениями, бумагами из архива С. М. А.
Деньги у меня были. Артефакты тоже. А бумаг первого хозяина Лавки, кроме как у этого человека, не было больше нигде на свете. Сема унес ящик на почтовую контору сам, на плече, отказавшись от извозчика: адрес до востребования, тот же номер, что и всегда.
Я стоял у окна и смотрел, как он удаляется по темнеющей набережной.
— Слушай, — сказал я. — А ведь мы с тобой даже не знаем, для чего ему эти приборы.
[Не знаем, милый. И, думается мне, когда-нибудь за все это придет счет, его же словами говоря. Правда, я не берусь сказать, кому: нам или ему.]
— Когда-нибудь, — согласился я. — Но не сегодня.
Я поднялся к себе, лег, не раздеваясь, и последним, что я услышал, был голос Лавки, тихий, домашний, уже сквозь сон:
[Спи, милый. Ты молодец.]
* * *
Утро выдалось серое и торговля шла вяло. Я разбирал за прилавком коробку артефактов от Тимофея, когда колокольчик над дверью ударил резко, будто его дернули.
Вошла женщина лет пятидесяти с лишним, в тяжелом пальто с воротником глубокого коричневого меха, с прямой спиной и подбородком, поднятым ровно настолько, чтобы смотреть на все чуть сверху. За ней шел молодой человек лет тридцати, гладко выбритый, в темном пальто без единой пылинки: он нес ее шаль, ее сумку и держал перед собой папку с документами.
Женщина остановилась в трех шагах от двери и оглядела зал медленно, от полок до потолка, чуть морщась, словно проверяла, не пахнет ли здесь чем-то неподобающим.
[Мне она уже не нравится.]
Хоня, лежавший на дальнем краю прилавка, поднял голову и уставился на гостью с тем же надменным спокойствием, с каким она осматривала зал. Некоторое время они мерились взглядами, и я бы не взялся судить, кто кого пересмотрел.
— Кто здесь хозяин? — спросила женщина, обращаясь куда-то в пространство между мной и полками.
— Я. Петр Воронов, артефактор. — Я отложил лоток. — Чем могу служить?
— Мне сказали, что вы решаете сложные дела. — Она подошла к прилавку. Вблизи стало видно то, чего не видно было от двери: под пудрой лежала серая усталость, веки набрякли, а пальцы, когда она стягивала перчатку, чуть подрагивали. — Дела, за которые не берутся другие. Вы возьметесь за мое.
Прозвучало это как констатация факта, а не как просьба.
— Сначала я его выслушаю, — сказал я. — Присядьте, пожалуйста.
Она посмотрела на стул для клиентов, перевела взгляд на своего спутника. Тот шагнул вперед, провел ладонью по чистому сиденью и отступил, кивнув. Женщина села, не касаясь спинки.
— Баронесса Анна Ясенева, — сказала она. — Это Артем, мой помощник.
Артем встал за ее плечом и замер.
— Рассказывайте, — сказал я.
— Мне снятся сны. — Она произнесла это с отвращением, как признаются в дурной привычке. — Пятую неделю. Каждую ночь в них ко мне является один и тот же человек. Я никогда его не видела наяву, но теперь знаю его лицо лучше, чем лица собственных управляющих.
— Опишите его.
— Молодой. Лет двадцати пяти, едва ли больше. Очень высокий и худой. Рыжий, как ржавчина, и волосы отросшие, свалявшиеся. Зарос до самых глаз. Одет в тряпье: рубаха без ворота, серая, в пятнах, штаны в дырах. Руки грязные, на костяшках ссадины, ногти обломаны до мяса. И он всегда так пристально смотрит своими зелеными глазами… Что бы ни происходило во сне, он всегда где-то есть и всегда смотрит на меня.
— Что происходит во сне?
— Каждый раз разное начало, но финал у всех снов один. — Баронесса сложила руки на коленях. — Например был медведь. Бурый, огромный. Он гнал меня через лес, я бежала, пока хватало дыхания, а когда упала и обернулась, никакого леса уже не было: была камера. Каменный пол, решетка, за решеткой темнота. И он стоял в этой темноте и смотрел.
— Дальше.
— Был эшафот. Площадь, толпа, помост из свежих досок. Меня вели под руки, и я знала, что казнить будут меня, хотя никто не называл вины. Палач стоял у плахи в колпаке. Когда меня поставили на колени, он стянул колпак. Это был он. А потом доски подо мной разошлись, и я упала, но не под помост, а в камеру.
— Еще?
— Еще была комната. Моя собственная спальня, все на своих местах, только дверей нет. И начинает прибывать вода. Снизу, из-под пола. Я стучу в стены, вода поднимается до груди, до горла, я пытаюсь всплывать и держаться, а в окне, снаружи, стоит рыжий человек и смотрит, как я тону. Когда вода накрывает с головой, я не захлебываюсь. Я просто оказываюсь на каменном полу, мокрая, а передо мной решетка. И каждый раз новый сон, но один и тот же финал.
Она замолчала. Артем за ее плечом переступил с ноги на ногу.
— Уточню. Все сны кончаются тюрьмой? — спросил я.
— Все до единого. С чего бы ни начиналось. — Баронесса подняла на меня глаза, и сквозь надменность в них впервые проступило то, что она столько времени держала под пудрой и осанкой: страх. — Я помню каждый сон утром до последней мелочи. Так не бывает, я знаю, как забываются сны. Я почти перестала спать: третьи сутки не ложусь вовсе, потому что стоит закрыть глаза, и он уже ждет. Я не могу нормально есть. Вчера за обедом мне померещилось, что в супе черви. Дела стоят. У меня три фабрики, господин Воронов, и я уже вторую или даже третью неделю подписываю бумаги не глядя, потому что не в состоянии прочесть страницу до конца. Еще месяц такой жизни, и я сойду с ума.
