[Взял. Чисто взял, милый. Идите.]
Небо к этому часу расчистилось, показались звёзды, мокрая после дождя набережная отблескивала под фонарями, и шаги по ней в ночной тишине казались громче всего города.
Мотылек летел вперед в двух метрах над мостовой. Крылья его в свете фонаря отливали старой бронзой. Нить я больше не видел, но был уверен, что он идет четко по ней.
За мостом мотылек взял правее, срезал угол через безлюдную площадь и повел нас прочь от набережной, в глубину города. Пошли улицы центра: конторы с темными окнами и зеркальные витрины, помутневшие от ночной сырости.
Вывески, которые днем кричали, зазывая клиентов, ночью висели молча, отяжелевшие от дождя. Один раз навстречу попался ночной обход: двое стражников с поднятыми воротниками шинелей прошли мимо, оглядев нас без особого интереса. Приличный господин с работником, идущие по своим делам, ночным патрулям в этом городе были не в диковину.
На повороте у водоразборной будки мотылек ушел вперед сильнее обычного и пропал: улица дальше загибалась, а фонарь на углу не горел. Мы встали.
— Упустили, — сказал Сема шепотом.
— Не упустили. Он вернется.
Мотылек вернулся через полминуты, вынырнув из темноты низко, над самой грязью, покружил над нами и снова ушел вперед.
Шли мы быстро, почти не разговаривая. Центр побыл и кончился незаметно: дома пошли ниже, в два этажа, потом в один, штукатурка на фасадах облупилась до кирпича, вместо витрин потянулись глухие заборы с калитками.
Фонарей стало меньше, и горели они здесь тусклее. Пахло печным дымом, а от углов, где в кучи у заборов сваливали помои, тянуло кислым. В одном окне на всю улицу горел свет: кабак, из-за двери глухо доносился одинокий пьяный голос, тянувший какую-то заунывную песню.
[Милый, а ведь мы с тобой в этих краях ни разу не были. Сто с лишним лет стою, а до сюда дела не доходили.]
«И не удивительно. Клиентов тут у нас нет».
Где-то за заборами взлаивали и умолкали собаки. Мостовая кончилась: под ногами пошла грязь, истоптанная за день в кашу, и колдобины держали дождевую воду, тускло отблескивая в редких огнях.
Мотылек летел все так же ровно, не петляя, след был явно четкий и ясный. На перекрестках, где улица уводила нас в сторону, он останавливался и чуть кружил на месте, невысоко, терпеливо, пока мы не нагоняли.
— Далеко забрались, — сказал Сема. — Это ж какой конец города. Тут вроде и нет ничего, склады одни.
— Сейчас узнаем.
Мотылек свернул в последний раз, и улица, кривая и узкая, вдруг раздалась и уперлась в стену.
Стена была высокая, метров пять, старой кирпичной кладки, побеленная понизу и черная поверху от копоти и лет. По гребню ее, влажно поблескивая, торчали вмурованные осколки стекла: старый прием, дешевле кованых пик и злее их.
Она тянулась вправо и влево, насколько хватало глаз в ночном свете, и над ней, в глубине, поднимался тяжелый корпус здания: три этажа маленьких окон, и в каждом окне, даже отсюда, читался частый переплет решетки.
Над воротами, окованными железом, горел под жестяным козырьком одинокий фонарь, и в его свете виднелась караульная будка и вывеска, которую можно было не читать.
Городская тюрьма. Прямо как в кошмарах баронессы.
От авторов:
Дорогие читатели, пятая книга подошла к концу. Делитесь впечатлениями в комментариях — что больше всего понравилось в этом томе?
Продолжение уже выложено здесь:
https://author.today/reader/626813/6000164
