Егерь. Звери и люди (СИ) - Скиба Николай

Тимка не вспомнил.

Я наблюдал, как его глаза перестают двигаться, потом снова дёргаются — он пытался найти ту картинку и не находил её. Потому что её никогда и не существовало.

— Не помнишь, — сказал я. — А почему не помнишь?

— Я… — Тимка дёрнул плечом. — У меня голова после Камнеречья путается. Вот и не всё помню.

— Лицо её мамки помнишь?

— Машу-то?

— Ты же говорил, что Лизу.

Тимка попытался, но поджал губы.

— Лизу я не помню.

И в эту секунду в нём что-то изменилось.

В свете Карца у Ани начали растекаться края.

Девочка растекалась не вся сразу. Сначала растёкся кончик кривого хвоста на затылке — хвостик слился с темнотой за её плечом.

Потом исчез рукав платьица. Холщовая ткань теряла плотность, через неё проступала глина с прелым листом.

Потом ушло другое плечо. А затем исчезло лицо — и это был один из тех жутких моментов, когда пробирает до дрожи. Когда ты понимаешь, что не забудешь такого никогда.

Аня не двинулась. Сидела ровно, прижавшись к Тимке, и смотрела прямо на него. И таяла.

Тимка увидел это секундой позже меня. Сначала почувствовал — у него с плеча ушёл вес, которого никогда там физически и не лежало. Потом скосил глаза вбок и увидел. Девочка начала терять края.

— Аня. — голос мальчишки дрогнул. — Аня?

Она медленно подняла на него такие же серые глаза — только зрачки уже расплывались по тонкой жилке, как капля чернил в воде.

— Аня…

Тимка протянул руку и положил ей на плечо.

— Тима, мне страшно… — прошептала девочка.

Я не шелохнулся. Голос был идеальной подделкой.

— Это не она говорит, Тимка, — сказал я ровно, как гвоздь вколотил. — Это твой собственный страх. Твоя тень держит тебя за идиота. Потрогай её.

Тимка задрожал. Он потянулся к девочке, словно пытаясь удержать ускользающую воду. Рука прошла сквозь её плечо насквозь и упала ему на собственное колено.

Он отдёрнул руку, как от ожога.

Потом медленно сделал то же самое ещё раз — как будто проверял, не привиделось ли ему в первый раз. И снова — пальцы прошли сквозь ткань платьица, как сквозь свет Карца, и легли пацану на собственное бедро.

Аня всё ещё сидела, но от Ани ничего не осталось.

Я даже не моргал. У меня уже всё тело ныло от напряжения, но да, я не шевелился, потому что знал, что будет дальше.

Тимка ещё раз провёл рукой через её плечо. Потом попытался коснуться щеки, но ничего не выходило.

И тогда у него задрожал подбородок.

Карц не двигался — лишь с любопытством смотрел на изменения. Красавчик за пазухой сжался плотнее и затих.

Тимка опустил руку — серые глаза смотрели на меня. Только по-другому.

В них больше не сидело холодной плёнки. Прямая спина судьи сгорбилась и стала мальчишечьей. То ровное дыхание, которым говорил со мной Сухой Генерал — сгинуло.

Передо мной сидел четырнадцатилетний пацан, которого семь лет каждое утро бил пьяный дядька, и который только что понял — единственная добрая вещь у него внутри тоже фальшивка. И что фальшивку эту в него вписала какая-то тварь, живущая внутри него.

Лицо у пацана сломалось. Углы рта поехали вниз, нижняя губа задрожала, и он по-детски заплакал — с хлюпаньем и прерывистым дыханием, с тем некрасивым всхлипом, который вырывается, когда человек долго держался и больше не может.

— Д-дядь… Ну за что они меня… — Слёзы хлынули в три ручья, веки зажмурились.

Тимка заскулил.

Кричать у него не вышло — просто тонко заскулил, как щенок, оставленный матерью в первую ночь.

Карц поднялся с земли, обошёл нас вокруг и шагнул прямо через то место, где только что сидела Аня — но теперь это место было пусто. Лёг с другой стороны от пацана и прижался боком. Тимка не сразу понял. Потом почувствовал тёплое, упал лицом в рыжую шерсть, обхватил лиса обеими руками и…

— А-А-А-А-А-А! — зарыдал громче.

Я сидел и смотрел.

У меня в груди отпустил тугой узел — радости не пришло, как и победы. Пришло только то глухое чувство, какое бывает на пятые сутки прочёсывания тайги, когда находишь потерявшегося ребёнка живым.

Тимка живой.

Пацан вцепился в моего лиса так, словно Карц оставался единственным предметом в рассыпающемся мире. Впервые за вечер передо мной сидел уже не Сухой Генерал. Сломанный пацан четырнадцати лет.

Тимка плачет, а это значит, что Тимка снова ребёнок.

Аня была его болью, проекция самого мальчика, которому Тимка так сильно хотел помочь, потому что ему самому никто никогда не помогал.

Тень взяла это чувство и слепила инструмент, которым каждый день ломала парнишку. Один простой вопрос пробил Аню насквозь.

Но это означало кое-что ещё.

Сухой сейчас кормился в Седой Слободе. Тварь была занята и держала Тимку на длинном поводке. Я дёрнул этот поводок — резко и без предупреждения.

Генерал это почувствует через минуту, две или пять — неважно. Но когда почувствует — придёт.

Как быстро летит тень? Даже представлять не хочется.

Я наклонился вперёд. Тимка плакал в Карца, лис лежал смиренно и тихо, поглядывая на меня с недоумением.

Вожак, зачем нам в стае эта маленькая плакса? Я, конечно, успокою, но ты бы подумал…

Положил руку Тимке на плечо.

Пацан вздрогнул всем тощим телом, но не отшатнулся, только заплакал чуть тише.

— Тимка. Слушай меня.

— У-у-гу.

— Мы сейчас полетим. Я помогу тебе. Ты со мной?

Пацан кивнул в шерсть Карца, не подняв лица.

Я потянулся к пакту огня.

Сейчас.

Ответ пришёл таким теплом, словно в моём теле открылась заслонка, и огонь там был всё это время.

Мы идём.

А где-то далеко на юге, за десятки километров от нашей поляны, в чужой избе с приоткрытой дверью — в той самой избе, в которой к рассвету найдут седого мертвеца с открытым ртом — чёрная лента поднялась от тела, выгнулась под потолок и замерла. Всего на секунду. Потом — медленно, без звука — скользнула из приоткрытой двери на улицу, подняла нос и повела им в нашу сторону.

Воздух над поляной задрожал.

Это пришло ощущением в коже — как давление на барабанные перепонки, когда не хватает зевнуть.

Кроны елей вокруг поляны выгнулись вверх по дуге, словно их кто-то потянул за макушки. Я даже не успел поднять голову — Тимка под моей рукой вздрогнул и вцепился в шерсть Карца сильнее.

Из тёмного неба спустился Режиссёр.

Это была уже не та рысь, которую я знал — не та, что скалилась и играла со мной и не та, что ночами лежала рядом.

Передо мной летела настоящая Альфа — с коня величиной, может, ещё больше, с теми же тёмными кистями на ушах. Только теперь кисти стояли вертикально. В них сидел воздух, который шевелил каждый волос отдельно. Куцый хвост стелился за зверем тонкой струёй ветра.

Шерсть на нём текла. Пятна и полосы по бокам шли по шкуре, как тени от облаков по полю.

Альфа опустился на поляну в одно длинное движение. По земле ударила мощная волна воздуха — снег и хвоя взметнулись и осели обратно.

Режиссёр посмотрел на меня глазами цвета грозового неба — теми же, что и раньше, только теперь у них появилась глубина, какой никогда не было.

Он покорно опустил голову и передал образ…

Садитесь, Спектр.

И я понял — времени очень мало.

Отпустил руку с Тимкиного плеча и быстро дал команду стае отправляться в ядро.

Карц ушёл прямо изнутри Тимкиного объятия, оставив пацана с пустыми руками и со слезами в воздухе. Тимка моргнул и поднял лицо.

Из верхних ветвей беззвучно спустилась Актриса. Она мазнула Режиссёра боком, затем прыгнула, растеклась полосой и втянулась в ядро.

— Красавчик, ты тоже в ядро. Знаю, не любишь, но научился ведь, — сказал я вслух.

Горностай обиженно тявкнул, но встретил взгляд Режиссёра и растворился. Долго его там держать нельзя, но пока Спектр спит — всё в порядке.

Я в одно движение сгрёб Тимку с земли — он весил меньше, чем выглядел — и пошёл к Режиссёру. Пацан не упирался, обхватил меня за шею и спрятал лицо в моё плечо. Я почувствовал его тёплые слёзы сквозь ткань.