Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Мне в ладонь легло что-то холодное и острое. Проведя пальцами по лезвию, я ощутила успокоительно знакомую рукоятку мясницкого секача. Сомкнув на ней пальцы, я обошла стол и остановилась между ним и одним из высоких шкафов, изготовившись к бою.

Кларисса наконец освободилась из хватки слуги и запустила обе руки по локоть ему в грудь — легко, будто в воду. Колин выгнулся назад неестественно идеальной аркой, как лосось, который бьется на суше, и рухнул на пол.

Я сразу поняла, что он мертв. Его грудь походила на фарш, на кровавую массу из внутренностей. Руки Клариссы были по локоть в крови, как в красных перчатках к вечернему наряду.

Отвернувшись от поверженного слуги, волшебница направилась ко мне. Я невольно прижалась к шкафу. Банки зазвенели.

— Не будь дурой, — процедила Кларисса.

Однако потревоженные банки навели меня на одну мысль. Я, может быть, не могу ни сбежать, ни помешать волшебнице совершить задуманное, но могу хотя бы испортить ей удовольствие от процесса. Мускулы у меня были как у порядочного мясника; я провела свободной рукой по всей полке, и банки полетели на пол.

Грохот поднялся неописуемый. К звуку бьющегося стекла примешивался еще один, тошнотворный мокрый звук, с которым освобожденные сердца шлепались на пол — с таким звуком сыплется из сетей в лодку рыба.

Кларисса завопила — наверное, не только из-за того, что на ее нарядное платье полетела липкая масса, но и из-за загубленных сердец. На минуту она забыла обо мне, и я бросилась к двери, поскальзываясь на вязкой золотистой жидкости и стараясь не смотреть на пол: под ногами хлюпали и брызгались сердца.

Сами по себе они были безвредными, но при взгляде на мягкие дряблые комочки, полуразложившиеся, бледные после жидкости, замшелые от зелено-серой плесени, я снова почувствовала, что меня вот-вот вырвет.

— Дура! — завизжала волшебница. — Решила, что сможешь убежать?

Вокруг нее воронками начала взвихриваться энергия. Сердца, плававшие в ближайших банках, обратились в прах. Я ощутила в воздухе металлический привкус волшебства, как от надвигающейся грозы, и оглянулась.

Волшебница простерла руку — в великолепном, расшитом блестками рукаве тонкие, составленные в совершенную конструкцию косточки запястья, маленький сложный механизм; ее рука, унизанные кольцами пальцы казались шедевром какого-то гения. Великолепная рука: покрытые красным лаком ногти, вытянутые пальцы готовы к прикосновению.

Кларисса снова обрушила на меня всю мощь своих чар, и я ничего, ничего не могла поделать. Я оцепенела. Кларисса направилась ко мне свободно-грациозным шагом. Все сделалось золотистым и сладким, как мед. Сейчас она вынет остатки моего сердца, как благородная дама вынимает из клетки канарейку: подставляет ей палец, слушает песню. Все будет безболезненно, почти прекрасно. Мне так этого хотелось.

Нет.

Я стряхнула наваждение и вспомнила: у меня ведь есть секач, а Кларисса уже близко, и можно пустить его в ход. Я обхватила рукоять покрепче и, когда волшебница дотронулась до моей груди, рубанула ее секачом.

Я рубанула секачом Клариссу, а вместе с ней всех тех красоток, которые смеялись и ехидничали надо мной или жалели меня. Я воткнула секач даже в тех хорошеньких девушек, которые ничего мне не сделали, и вся их вина передо мной заключалась лишь в том, что они, хорошенькие, вообще существовали.

Сила дурной мелочной ненависти наложилась на силу старых добрых страха и гнева; вместе они добавили секачу веса и замаха. Удар вышел таким, что проткнул бы сердце самой волшебницы или что там скрывалось в их грациозной груди.

Давно лелеемая обида на то, что я уродилась такой, какой уродилась, в отличие от других девушек моей деревни, направила мою руку точно в цель. Не совсем, правда, точно — секач не предназначен для тонкой работы, какой бы опытной ни была рука, что с ним управляется, — вот и мой удар пришелся не в самое сердце волшебницы, но дело свое сделал.

Разрубать человека (или человекоподобное существо, потому что я не знала, можно ли считать волшебных делателей людьми), как оказалось, совсем не то, что рубить мясо на колоде. Я, конечно, этого ожидала — кусок мяса не двигается и не пытается дать отпор, — но к такой разнице готова не была.

Даже забой скота — иное дело. Неприятное, но другое. У него честная цель — убийство ради пропитания. А здесь никакой чести не было. Было много крови; она, липкая, вязкая и темная, потекла по лезвию на расшитый блестками лиф и дальше по секачу мне на руки.

О, этот красивый лиф! Я испытывала мучительный ужас, разрывая дорогую скань, разрубая продуманную конструкцию, призванную поддерживать грудь, — конструкцию из китового уса и плотной материи, потому что в эту минуту легче было чувствовать ужас, чем смотреть на прекрасное, испуганное, умирающее лицо.

Волшебница, видимо, совсем не ожидала, что я стану сопротивляться, хотя сама признала, что не может околдовать меня. Потянувшись к моему сердцу, она слишком уверовала в силу собственной красоты и очарования. Она решила, что я рядом с ней оцепенею, и теперь, умирая, казалась удивленной, удивленной и рассерженной, словно я обидела ее по мелочи, споткнувшись и пролив что-то ей на платье.

Секунду Кларисса еще стояла, не сводя с меня глаз. Наконец лезвие вошло в ее плоть по рукоятку, и волшебница рухнула на колени. Золотистые юбки осели вокруг. Широкое платье вздулось, и казалось, что Кларисса тонула в желтом море, надеясь, что кто-нибудь ее спасет.

— Сильвестр.

Мне трудно описать звук ее голоса. Пробулькала? Прохрипела? Я поразилась: как это красивое белое горло может издавать такие звуки?

Она задыхалась, на безупречных губах закипала розовая пена. Глаза казались почти человеческими. Трудно поверить, но волшебница потянулась и с невероятной силой вцепилась мне в ногу.

— Найди его. Король убьет…

Она не закончила. Я рубанула еще раз, выдернула топорик из двойной тюрьмы ребер и жесткого корсета. Из раны хлынула кровь. Стиснув рукоятку в кулаке, я отступила, шатаясь и давясь рвотными спазмами.

В тот момент я сомневалась, что вообще смогу расцепить пальцы, сжимавшие секач. Мне казалось, я всю оставшуюся жизнь буду кидаться с окровавленным лезвием на всех подряд.

Когда меня вырвало — в основном желчью — на черный пол, топорик все еще был у меня в руках. Потом я какое-то время стояла, согнувшись пополам, и пережидала, когда голова перестанет кружиться так, будто вот-вот отделится от тела и уплывет от меня.

Ноги вдруг задрожали. Я привалилась к столу и принялась один за другим отдирать пальцы от рукоятки. Наконец топорик со звоном упал на черный пол; звук вышел неуместно радостным и заманчивым.

Кровь. Сколько крови. На ней, на мне, по всему полу. Кровь попала даже в самые невероятные места — комковатая, липкая, яркая, как краска. С отцовской колоды стекала кровь разных животных, но такой густой и вязкой я никогда не видела.

От крови резало глаза. Я провела рукой по лицу, и ладонь стала красной. Еще кровь воняла, хоть и была свежей. Мясной запах. Металлический. Она словно действовала по собственному усмотрению, как будто злоба волшебницы приняла жидкую форму, сговорилась с кровью, и они вместе вознамерились забрызгать меня и затечь в каждую щель, чтобы взять меня в кольцо.

Я чувствовала себя грязной, замаранной. Кровь была такой густой, что, высыхая, трескалась и отваливалась от моей кожи, как чешуйки парши. Очень мило. А одежду спасти и вовсе невозможно, придется сжечь.

Я думала об этом, чтобы не думать обо всем остальном.

Лицо Клариссы оставалось прекрасным даже в смерти. В глубине души я ожидала, что она, умерев, превратится в уродливую старуху или рассыплется в прах, как сказочная ведьма, но волшебница не изменилась.

Точнее, почти не изменилась. Свет в зеленых, как листья, глазах угас, и Кларисса больше не выглядела ни пугающей, ни грозной. Честно сказать, теперь она казалась мне очень юной. Как чья-то дочь. Как любимая сестра Сильвестра. Как маленькая девочка, которой она была, наверное, много лет назад, до того как король забрал ее к себе и изменил ее сущность, а потом много лет вливал в нее свой яд, пока волшебница наконец не повзрослела и не превратилась в одну из них.