Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Персидский правитель резко остановился и вновь посмотрел на Зарнигар, теперь уже многозначительно и с неким обещанием во взгляде:

— Когда моя дочь, принцесса Фирузе, станет законной женой Повелителя и займет подобающее ей место, порядок восстановится. А для тебя, Зарнигар многое изменится. Твоя верность будет вознаграждена так, как ты и мечтать не смела.

Зарнигар-ханум нервно закусила губу, словно не решаясь переступить невидимую черту. Но сомнения всё же развеялись, уступив место жажде выслужиться и наказать ту, которая перевернула гаремное спокойствие одним своим присутствием.

— Вы совершенно правы, Великий, — жарко зашептала распорядительница. — В гареме происходят вещи, от которых стынет кровь, а благочестие плачет кровавыми слезами! Верный мне человек не спускает глаз с Далат-Хана. Этот презренный евнух предан второй бегум, как цепной пёс! Он готов вылизывать землю у её ног и покрывать любые её грехи!

— О чём ты говоришь? — тут же заинтересовался Мирза Шахрияр.

— О, Аллах… Да простит мне Всевышний! Мне даже произносить такое тяжело, язык не поворачивается... Забыв о стыде, чести и запретах гарема, в сопровождении этого верного пса Нала-бегум тайно покинула дворец. И самое ужасное... — Зарнигар-ханум понизила голос до свистящего шёпота: — Переодевшись в мужскую одежду!

Шах даже замер на мгновение. Его густые брови изумлённо взлетели вверх, но в глубине тёмных глаз уже разгорался огонёк торжества. Такая информация стоила дороже любого золота. Он задумчиво провёл рукой по густой бороде.

— Жена Повелителя тайно покинула стены дворца? — переспросил Мирза Шахрияр, и уголок его губ дрогнул в злой усмешке. — Да еще и в мужском платье? Какой позор... Какое несмываемое пятно на чести династии. Ты принесла поистине благую весть, Зарнигар-ханум…

Он извлёк из складок своего одеяния увесистый бархатный мешочек и, вложив в ладонь женщины, сжал её пальцы своей рукой, закрепляя этот союз предательства.

— Возьми. Это лишь малая часть моей благодарности за твою верность истинным ценностям, — произнёс он, глядя прямо в глаза распорядительницы гарема. — А теперь ступай. Иди и сделай так, чтобы под ногами раджпутки горела земля.

Ощутив приятную тяжесть золота, Зарнигар-ханум склонилась в глубоком поклоне и поспешила удалиться.

* * *

Далат-хан медленно шёл по коридору, заложив руки за спину и принюхиваясь к ароматам, несущимся из кухни. Его воображение рисовало картины сочных, истекающих жиром кусков баранины, запеченных с айвой и приправленных самыми редкими специями. Он почти чувствовал на языке чуть островатый вкус свежеприготовленного плова, каждая рисинка которого была пропитана шафраном и мясным соком… Рядом обязательно бы стоял целый поднос румяных лепёшек с хрустящей корочкой и нежной начинкой из рубленого мяса, уложенных горкой, чтобы можно было выбрать самую пышную… и, конечно же, тарелку, до краёв наполненную сладкой халвой, чтобы подсластить горечь ожидания.

— О, Аллах! — прошептал евнух. — Какое несчастье, что обед не может быть прямо сейчас!

— Почтенный! Далат-ага! — из-за бархатной портьеры высунулась Ишани и схватила его за рукав.

Далат-Хан подпрыгнул на месте. Из его горла вырвался сдавленный вопль, больше похожий на кудахтанье испуганной курицы. Евнух шарахнулся в сторону, запутался в полах собственного одеяния и едва не распластался на каменном полу, судорожно хватаясь за стену. Он прижал руку к сердцу, которое колотилось где-то в районе горла, и выдохнул, закатывая глаза:

— О, Всевышний! Ты?! Безумная девчонка! Ты хочешь моей смерти? Я чуть душу Аллаху не отдал прямо здесь, на этом ковре! Разве можно так пугать почтенного человека?! Что ты здесь делаешь?! Зачем ты бродишь по коридорам, пугая честных людей до смерти?! Неужели ты хочешь, чтобы тебя заперли в темнице или...

Но Ишани не дала ему закончить. Девушка вышла из тени, и в её движениях не было ни капли подобострастия или страха, присущего прислуге. Она просто смотрела на евнуха своим проницательным, немного хмурым взглядом.

— Я хочу рассказать, что видела. Будет беда. Большая.

От этого взгляда у евнуха по спине пробежал холодок.

— Говори.

— Я собирала грязное бельё в гареме и остановилась отдохнуть. Услышала шаги и спряталась за колонну, чтобы на меня не накричали. Сначала появился молодой евнух, а потом та женщина с недобрым взглядом…

— Женщина с недобрым взглядом? — Далат-хан нахмурился. — Заргигар-ханум?

— Да, — кивнула Ишани. — Она подошла к евнуху и спросила: «Ты уверен, что она не вернулась?».

«Уверен, госпожа, — ответил он. — Покои второй бегум пусты с того момента как Далат-хан вывел её из дворца. — Жирный каплун! — сказала ханум. — Мы поймаем раджпутку, как только она переступит порог дворца!».

— Жирный каплун?! — возмущённо воскликнул евнух. — О, небеса! О, мои бедные уши, которые вынуждены это слышать! Я, который посвятил лучшие годы своей жизни служению гарему, стал «жирным каплуном»?! Я — Далат-хан! Преданный, незаменимый, к тому же прекрасно сложённый для своего возраста евнух!

Всё ещё пыхтя от негодования, он вдруг резко замолчал. До него, наконец, дошло, что сказала Ишани. Лицо Далат-хана побледнело.

— Как выглядел молодой евнух?

— У него… — девушка прикоснулась пальцем к своей щеке, — …вот тут большая родинка.

— Гуля-я-ям… Ну, злодей! Проклятый шайтан! — зло процедил Далат-хан, сжимая пухленькие кулачки, а потом медленно повернул голову к Ишани. — А что это ты такая добрая, а? Может, думаешь, что я вчера родился? Или что я такой же бестолковый, как тот беззубый стражник у северных ворот? С чего вдруг такая забота о второй бегум?

— Я хоть и выросла не во дворце, но не так глупа, чтобы не понять, кто спас меня, — гордо вскинув подбородок, ответила дикарка. Она развернулась и быстро пошла прочь.

Далат-хан несколько секунд смотрел ей вслед, после чего засеменил в другую сторону, не переставая возмущаться:

— О, Гуля-я-ям! Да поразит тебя бородавчатая жаба! Чтоб ты каждую ночь видел во сне, как твой плов съедают слуги, а бараньи рёбрышки превращаются в камни! Чтоб твой язык распух от лжи, а уши завяли, как старые финики! Подлый змей, подползающий к чужому гнезду! Чтоб твои шальвары спадали в самый неподходящий момент, а туфли натирали мозоли, когда ты будешь убегать от гнева Повелителя! Храни его Аллах!

Глава 54

Мы добрались до неприметной, увитой плющом части стены, где скрывалась потайная дверь. Здесь, в густой тени, шум города стих, уступая место стрекоту цикад и шелесту листвы. И вдруг я почувствовала ладонь Арсалана на своей пояснице. Прикосновение было таким властным и обжигающе горячим, что меня обдало жаром даже сквозь плотную ткань мужского халата. Я замерла, инстинктивно выпрямляясь. Падишах медленно притянул меня к себе, сокращая расстояние до головокружительного минимума. В полумраке его глаза казались бездонными, в них плескалось тёмное густое пламя. Пальцы мужа чуть сжались, посылая волну дрожи по позвоночнику.

— Постой… — его голос прозвучал ниже обычного, с хрипловатыми бархатными нотками, от которых сердце сжалось в тугой узел. Повелитель наклонился к моему уху, его дыхание, похожее на горячий пустынный ветер, коснулось кожи. — Могу ли я попросить свою бегум, чтобы она сегодня пришла в мои покои в своём лучшем сари?

Мои руки скользнули по широким плечам Арсалана, и, чуть склонив голову, я прошептала:

— Но только если император пообещает, что сари задержится на его бегум больше чем на полчаса.

Падишах издал низкий смешок, который отозвался во мне сладким предвкушением. Муж склонился ниже, уткнулся носом в ключицу и жадно вдохнул. Его борода защекотала кожу, вызывая волну мурашек.

— Я не могу дать такого обещания...

Губы Арсалана несколько мгновений задержались на пульсирующей жилке, ставя невидимую печать, прежде чем он с неохотой разжал объятия. После чего достал из-за пояса небольшой резной ключ и вставил его в замочную скважину. Смазанный механизм отозвался тихим щелчком. Тяжёлая дверь медленно распахнулась в густую тьму дворцовых коридоров. Я скользнула в проём и прежде чем успела понять, что происходит, чьи-то сильные руки схватили меня, больно выкручивая запястья за спину. В следующий миг я почувствовала толчок в спину и упала на жёсткий каменный пол. Из темноты раздался визгливый мужской голос, полный злорадства и праведного негодования: