Морок Анивы - Рудашевский Евгений

Соня вспомнила чёрно-белые фотографии каторжан из Пашиных книг и, перейдя на проспект Мира, теперь всматривалась в лица людей. Искала схожие каторжанские черты. Дождь обесцветил сахалинцев, опрокинул их в чёрно-белую реальность, и Соня будто шагнула с плиточного тротуара прямиком на книжную страницу. Брела сквозь плотные ряды печатных строк, затем поняла, что люди ей встречаются самые обычные, едва ли отличные от тех, что живут на материке, и чувство собственной книжности пропало.

Свернув на Коммунистический проспект, Соня добралась до трёхэтажного здания музея. Его построили в тридцать седьмом году, за два года до маяка «Анива». Не в пример другим японским зданиям Южно-Сахалинска оно сохранилось почти не тронутое и единственное всем своим видом напоминало о японском прошлом города, который до войны назывался Тоёха́рой. Окружённый деревьями, достаточно густыми, чтобы спрятать его от прочего района, Сахалинский областной краеведческий музей ощутимо выделялся из общей городской заурядности. Вся ширина его железобетонного фасада была прорезана узкими окнами, и музей, не утяжелённый архитектурными излишествами, отчасти казался деревянным. Его будто не построили, а заботливо вырастили, назначив главным украшением Южно-Сахалинска. Из загрубевших серых стен первого этажа вытягивались молодые коричневые стены второго и совсем юные кремово-белые третьего, а на плоской прогулочной крыше по центру возвышалась башенка-бутон, смотрящая в небо многоскатной кровлей черепичных лепестков.

Над парадным крыльцом, подступы к которому сторожили две львиноголовые собаки кома-ину, виднелись сложные шестилистники металлических хризантем, и они представились Соне оттисками императорской печати, заверяющей японское происхождение самого́ здания, да и всего города. Соня решила бы, что видит храм или летний императорский дворец, но из Пашиных распечаток знала, что музей изначально задумывался именно как музей и назначения не менял. Под козырьком крыльца местный краевед торговал книгами, задорно твердил туристам, что Южно-Сахалинск – «самый большой город самого большого острова самой большой страны», и заученным до мельчайших интонаций текстом рассказывал о гранитных кома-ину. По его словам, они до сорок пятого года успешно охраняли храмовый комплекс павшим воинам, затем перебрались к советскому Дому офицеров, и комплекс без их защиты рухнул. Когда же собаки перебрались сюда, ко входу в музей, сгорел Дом офицеров.

– Не сразу, конечно, но сгорел, – улыбался краевед. – А музей стоит. В пятидесятые обком уничтожал следы японщины и почти все уничтожил, а музей уцелел. Под больницу его не отдали, в серую коробку не переделали. Скажете: чудо? Везение? Нет. Каменные стражи были на месте. Вот, можете с ними сфотографироваться.

Соня пошла по дорожке через музейный сад, и вскоре добралась до двухэтажного административного здания. О его принадлежности музею говорила лишь табличка. Охранник, встретив Соню внутри, у турникета с гостеприимно опущенной лопастью, согласился позвонить Нине Константиновне, главному хранителю музейных предметов, и сказал, что та сейчас подойдёт. Соня хотела заранее сформулировать вопросы к хранителю, но бездумно смотрела на Г-образный стол охранника, на стоящий рядом холодильник, на старинный комод слева, на такой же старинный и весь потёртый платяной шкаф впереди. Комод и шкаф не вписывались в офисную обстановку и на бетонно-мозаичном полу смотрелись нелепо. Они сошли бы за музейные экспонаты, а может, экспонатами и были, просто своё место в переполненном фондохранилище уступили более ценным предметам и теперь обосновались на проходной.

Соня достаточно изучила Пашины чертежи, чтобы в точности понять, где находится. Обшитая вагонкой дверь в «Хранилище № 1» открывалась за проходом у платяного шкафа, и Соня захотела как бы невзначай к ней прогуляться, однако запретила себе выдавать свою заинтересованность фондохранилищем до тех пор, пока не узнает, совершил ли Паша задуманное преступление. Судя по тому, как спокойно Нина Константиновна отреагировала на его имя, в действительности Паша ничего страшного не сделал. По крайней мере, возмущаться и вызывать полицию главный хранитель не стала.

– Да, был такой, – кивнула она. – А что случилось?

– Это мой молодой человек. Мы с Пашей уже… много лет вместе.

– Я за вас рада. И что?

– Нет, вы не понимаете. То есть… Я хочу спросить, над чем он работал. Паша столько всего говорил, а тему не упоминал, и… Четыре года! Мы вместе четыре года.

– Послушайте. – Нина Константиновна бросила на охранника укоризненный взгляд. – Я всё ещё не понимаю, зачем вы меня позвали.

– Я хочу спросить, над чем Паша работал.

– Ну, если вы четыре года вместе, почему бы не спросить об этом самого́ Пашу?

– Я не знаю, где он.

Нина Константиновна развела руками, показывая, что помочь бессильна.

– Мне бы только название темы.

– Нет, моя милая, тему чужого исследования я не назову.

– Паша мне не чужой.

– И всё же. У вас ещё вопросы?

– А я могу как-то оформиться?

– Оформиться?

– Чтобы поработать с материалами Паши.

Нина Константиновна, вздохнув, объяснила, что для работы с экспонатами из фондохранилища нужно отправить запрос на имя директора и ждать официального ответа.

– Долго? – спросила Соня.

– Что долго?

– Ждать ответа.

– До десяти дней. Обычно быстрее. Два-три дня. Если директор одобрит, мы с вами свяжемся и договоримся, когда вы к нам придёте.

– А Паша?

– Не могу ничего сказать.

– Вы его давно видели?

– И этого сказать не могу.

Соня вышла на улицу. Потерянная, встала у металлической двери. Простояла не меньше получаса, и к ней вышел охранник:

– Вам что-то ещё?

– Нет-нет, спасибо. Простите.

Соня выбралась на Коммунистический проспект и слилась с прохожими. Завидев мигающий светофор, поспешила к зебре, словно у неё была цель, простая житейская цель, делающая человека полнокровным, и со стороны наверняка казалась именно такой – житейски полнокровной, реальной. Никто бы не догадался, что она идёт наугад, подгоняемая единственным желанием избавиться от удушающей тревоги, и в этой гонке без правил, финиша и малейшего шанса на победу Соня неожиданно прониклась к Южно-Сахалинску симпатией. Глядя на деревца в квадратах стриженой травы и узорчатую плитку тротуаров, почувствовала, что город изо всех сил вытягивает себя из им же порождённой серости, но, слишком грузный, вытягивает безрезультатно.

Даже на центральных улицах во всём красивом и жизнерадостном угадывалась какая-то натуга. Пока рабочие ремонтировали одно здание, где-нибудь неподалёку успевало обветшать другое, и они торопились к нему, а следом куда-нибудь ещё, а потом неизменно возвращались сюда, ведь только что отремонтированное вновь ветшало. Глядя на новостройки, Соня не могла отделаться от мысли, что их изначально возводят ветхими, требующими ремонта. Едва раскатанный асфальт мгновенно истирался, проваливался. Едва уложенная плитка горбилась и шла волнами. Рабочие кочевали по улицам. Латали, укрепляли, перестилали. Казалось, пропусти они одну смену, и весь город опрокинется в такую глубину серости, откуда уже не выбраться. Это предчувствие бесконечно отсроченного и всё же неизбежного падения было нестерпимо созвучно тому, что сейчас испытывала Соня, будто Южно-Сахалинск не существовал сам по себе, а лишь воплощал её переживания и страхи.

Пропал тойтерьер.

 В районе Владимировки. «Спутник», бывший боулинг-центр.

Окрас тёмно-рыжий, с длинными лапками и хвостом, похож на оленёнка. Кличка Барон. Возможно, вывезли в другой город.

Нашедшим вознаграждение пятьдесят тысяч.

– Похож на оленёнка…

Соня зачем-то несколько раз прочитала это расклеенное по городу объявление. Потом увидела красно-белую мачту телевышки и догадалась, что ходит кругами. Вроде бы пошла наугад, а от музея не отдалилась. В следующее мгновение перенеслась к надземному переходу через проспект Мира. Взглянула на пробитую кабинку лифта, подумала, до чего нелепо на ржавом каркасе содранной кровли смотрится новенькая электрическая гирлянда, и очутилась у витрин с чучелами животных. Разжав кулак, увидела смятый билет. Поняла, что забрела прямиком в краеведческий музей. Откуда-то узнала, что витрины в зале растительного и животного мира спроектировал японец, по проекту которого построен весь музей. Наверное, прочитала на табличке. Или услышала в разговоре двух стоявших неподалёку мужчин.