Я напрягаюсь еще сильнее, все мое тело превращается в натянутую струну.
Тревога в душе воет сиреной.
Это ловушка. Сто процентов
Она готовит почву для «несчастного случая», чтобы потом сказать, что бедная, раскаявшаяся Эола не вынесла груза вины. Но ее слова дают мне зацепку.
— Вчера? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал растерянно. — Простите, матушка, но я… я плохо помню. У меня в голове туман… А что было вчера?
Агнесса на миг искренне удивляется. Ее брови ползут вверх.
— Ну как же, дитя, — уклончиво произносит она, взмахнув рукой. — Вчера состоялся наш… самый трудный разговор. Во время которого, признаю, мы немного перегнули палку, и пришлось приводить тебя в чувство ледяной водой.
Она говорит это небрежно, буднично, словно речь идет о слишком соленой похлебке. Но для меня эти слова звучат громче погребального колокола.
Мир вокруг замирает. Пропадают очертания предметов, звук голоса настоятельницы. Остаются только ее слова, которые мой мозг, привыкший ставить диагнозы по обрывкам симптомов, мгновенно складывает в единую, ужасающую картину.
Самый трудный разговор.
Перегнули палку.
Свежие синяки и кровоподтеки на теле.
Привели в чувство только ледяной водой.
В тоже время, Лиара говорила, что они пытались выбить из Эолы какую-то тайну.
Все встает на свои места с безжалостной, леденящей кровь ясностью.
Не знаю что произошло вчера, но после этого “трудного разговора” сердце бедняжки Эолы остановилось. Ее дух, ее сознание не выдержало и сломалось, покинуло эту истерзанную оболочку.
Именно в этот момент я, Ольга, потерявшая сознание за тысячи километров отсюда, в совершенно другом мире, открыла глаза в ее теле. Ее смерть стала для меня дверью в новый мир.
Но… если это так, то какой же была дверь, через которую я покинула свой мир?
Мой обморок в операционной.
Темнота, поглотившая меня после тяжелейшей операции.
Теперь я понимаю, что это не было переутомление…
Перед глазами вспыхивает воспоминание, яркое, как вспышка, и до боли реальное.
Последние две недели я жила на кофе и адреналине. Мой коллега и сменщик, попал в тяжелую автомобильную аварию, и я на время взяла на себя его операции, разрываясь между плановыми и экстренными. Спала по три-четыре часа в сутки, иногда прямо в ординаторской, не снимая хирургического костюма.
Но я не жаловалась. Я была врачом. Это был мой долг.
А потом привезли ее.
Пятилетнюю девочку с редчайшим врожденным пороком сердца, «тетрадой Фалло». Маленький, хрупкий ангел с синими губами и огромными, полными страха глазами.
Операция была сложнейшей, на грани возможного. Ювелирная работа на крошечном, трепещущем сердечке.
Я стояла над ней шесть часов подряд. Вокруг — звенящая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов. Я чувствовала, как по спине струится пот, как ноют мышцы.
И вдруг… в груди кольнуло.
Раз. Резкий, злой укол, словно иглой.
Потом еще один.
Но я не могла себе позволить отвлекаться. Я держала в руках жизнь ребенка, а потому игнорировала даже отчаянные сигналы собственного тела о помощи. Тем более, что оставался последний, самый важный шов.
Лишь когда я подняла глаза на монитор и увидела ровный стабильный ритм, я смогла выдохнуть.
Мы спасли ее.
Помню, как улыбнулась своим ассистентам. А потом мир качнулся, краски смешались в один мутный, серый поток, и пол стремительно полетел мне навстречу.
Я умерла.
Там, в своем мире, в своей жизни, я сделала все, что могла, и умерла. Эта мысль не вызывает слез, не рвет душу на части. Она приходит с холодной, отстраненной ясностью, как окончательный диагноз.
Не знаю, какая неведомая сила связала меня и эту несчастную девушку, Эолу. Но теперь я уверена — это мой новый мир. Моя новая, чужая, проклятая жизнь.
— …мы всего лишь выполняли приказ его светлости, — доносится до меня голос Агнессы, вырывая из оцепенения.
Я моргаю, возвращаясь в реальность. В эту теплую, пахнущую ладаном келью, которая страшнее любой стерильной операционной.
Настоятельница смотрит на меня, и на ее лице — маска скорби и сочувствия. Она смотрит на меня с выражением такого кроткого, такого жалостливого сочувствия, что хочется аплодировать ее актерскому таланту.
— Герцог Джаред Моран — человек суровый, дитя мое. Мы не смеем ослушаться его приказов.
Агнесса пытается свалить всю вину на герцога, выставить себя лишь смиренной исполнительницей чужой воли. Вот только, я ей не верю ни на грош.
— А сейчас… сейчас его светлость, кажется, и вовсе лишился остатков милосердия, — продолжает она своим ангельским голоском, качая головой и горестно вздыхая. — Он передал новый приказ. Если и сегодня ты не расскажешь свою тайну… то, что он хочет знать… то монастырю придется… избавить тебя от страданий. Раз и навсегда.
От ее слов меня прошибает ледяной пот.
Я просто в шоке… от ее наглой, беспардонной лжи!
Все было не так! Я сама слышала!
Герцог говорил про «несчастный случай», без конкретных условий и деталей.
А эта ведьма переиначивает все так, будто у нее есть прямой приказ казнить меня сегодня же ночью!
Зачем она так торопится? Что она задумала?
Глава 6
Агнесса продолжает свой отвратительный спектакль.
Она горестно вздыхает, прикрывая глаза, словно ей невыносимо больно даже говорить об этом.
— Мне так жаль, дитя мое, так жаль. Я умоляла его светлость одуматься, просила дать тебе еще один шанс… Но он был непреклонен.
Очередная ложь.
Ядовитая, как ягоды белладонны, которые я сегодня припрятала в кармане.
Я почти вижу, как она подобострастно семенила за герцогом, поддакивая каждому его жестокому слову.
Умоляла она. Конечно. Небось, предложила ему сразу придушить меня подушкой, чтобы не тратиться на веревку.
— Но, — она подается вперед, понижая голос до заговорщического шепота, и ее глазки-бусинки впиваются в меня, — хоть герцог и отказался менять свое решение, я не могу просто так отдать невинную душу на заклание. Я предлагаю тебе выход, Эола.
Я уже чувствую подвох. Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке.
— Какой? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал с надеждой, а не с подозрением.
Агнесса улыбается ласково, как змея, подползающая к своей жертве.
— Все очень просто, Эола. Расскажи мне то, что ты скрываешь от него. Ту тайну о его слабости, которую знаешь только ты. Доверься мне. А я, клянусь перед ликом Всематери, укрою тебя под своей защитой.
Слабость? Я на мгновение теряюсь.
Слабость герцога Джареда? У этого психопата?
Если не считать нарциссическое расстройство личности и беспричинную агрессию, то он здоров как бык. Хотя, скорее всего, Агнесса имеет в виду не медицинский диагноз. Она говорит о каком-то рычаге давления.
А вот слова про защиту… они звучат еще более абсурдно.
Я осторожно пробую почву, не выходя из роли напуганной девушки.
— Но, матушка… как… вы сможете защитить меня от… него? Он ведь такой могущественный…
Агнесса вся светится от радости. Она уже уверена, что я на крючке.
— Не беспокойся, дитя! — щебечет она. — Я сделаю так, что его светлость навсегда забудет о твоем существовании. Ты будешь жить здесь, в обители, под моим личным покровительством. Я выделю тебе хорошую, теплую комнату, как у меня. Тебе больше никогда не придется таскать ведра с водой или полоть грядки. Ты будешь жить в покое и смирении до конца своих дней.
И в этот момент я понимаю все.
Весь ее грязный, примитивный план становится ясен, как на рентгеновском снимке. Это даже не ложь.
Это оскорбительно плохая ложь.
Если бы она предложила мне помощь в побеге, подкуп стражи, что угодно, я бы, может, и засомневалась. Это было бы рискованно, но логично. Но это… это полный абсурд.
Комната, как у нее? Жить в покое до конца дней?
