И ни капли сомнения. Что значит, человек на своём месте.
— Макс, — вдруг сказал Генка. — Только у меня один вопрос.
— Валяй.
— Слушай, а куда деньги-то девать?
— Какие деньги?
И он показал.
Генка отвёл меня в дальний угол кухни, где у нас стояла полка для посуды, и снял с неё тряпицу.
Там стояли две глиняные чашки, наполненные монетами. Медь лежала с горкой, переваливалась через края и высыпалась на полку внизу, и там её тоже набралась приличная кучка. Монеты лежали вперемешку: потемневшие, залапанные, с зазубринами по краям. Кое-где среди меди тускло поблёскивало серебро.
Я стоял и смотрел.
— Я их таскаю, таскаю, — беспомощно сказал Генка. — Каждый вечер таскаю. А куда дальше девать? Да и страшно как-то.
— И давно они тут?
— Да я не помню уже, — Он почесал затылок. — Дядька Николай только один раз убирал, я и не думал даже, просто деньги приносил. А вот сегодня глянул, а тут целая гора.
Он развёл руками.
— И вот.
— Понятно.
— Макс, — Генка понизил голос. — Тут ведь какое дело. Их же скоро люди заметят.
Я посмотрел на него.
— Сюда же все ходят, — торопливо объяснил он. — На кухню то Глафира заглянет, то мужики за водой. А тут вот это стоит, под тряпочкой, и тряпочка уже не закрывает. Скоро начнут интересоваться.
А мальчишка-то не промах. Сам подумал, что две чашки монет, стоящие на виду в доме, где сейчас нет ни одного взрослого мужика, это, по сути, приглашение.
— Молодец, — сказал я. — Правильно, что сказал.
Один только вопрос: откуда у деревенских столько денег? Или я что-то не понимаю в местной экономике? Помню лишь, что Виктор чуть душу из меня не вытряс за четыре десятка серебряных монет. А тут куда больше набралось.
В общем, поход в лес пришлось немного отложить.
Я нашёл в кладовой два холщовых мешочка, и мы ссыпали туда всю медь, а серебро отбирали отдельно, в третий.
Мы минут пять собирали монетки. Я сначала взялся пересчитывать, но меня отвлекла Вера на двухстах семидесяти, а считать заново я не захотел. Потому что много.
Я вернулся в комнату Николая, отодвинул кровать и поддел с угла третью половицу от стены — ту самую, о которой он сказал мне перед отъездом.
Половица подалась легко.
Внизу, в сухой нише, стояли его собственные мешочки: небольшие, но туго набитые и крепко завязанные. Их я трогать не стал, просто поставил наши три рядом и вернул доску на место.
— Готово, — сказал я, вернувшись. — И спасибо, приятно знать, что есть на кого положиться.
Он покраснел до ушей и убежал за водой.
А до меня доходил масштаб.
Это же… за сколько? За неделю столько набралось? Прибыльное это дело, бургеры в средневековье.
Одно расстраивает. Совсем я от рук отбился и порядок потерял. Сижу, готовлю да о судьбе своей страдаю, а управление и организацию забросил полностью. Учёта нет, записей нет, я даже не знаю, сколько у нас уходит муки в неделю.
А ведь я, между прочим, этим и жил в прошлой жизни. Я людям объяснял, что дело без контроля и без точного учёта, это не бизнес, а профанация.
Обязательно надо заняться этим вопросом. Вот спасусь, выживу — и займусь.
И ведь ещё одна мысль грела изнутри.
Я ведь в начале пути сомневался, боялся, выживу ли. А сейчас смотрел на эти чашки и понимал, что всё получилось. Уже получилось. Не потому, что мне кто-то сказал «молодец», не потому, что купцы хвалили или советник одобрительно кивал. А вот оно, материальное доказательство. Люди несут деньги чтобы поесть вкусной еды, и готовы нести деньги дальше. И много этих денег. Очень много. Во всяком случае, я раньше больших денег и не видывал в этом мире. А Макс и подавно.
— Макс, ты куда это собрался?
Вера поймала меня у двери.
— Да я прогуляться в лес хочу.
— К тому дубу?
Я кивнул.
— Я с тобой, — твёрдо заявила она. — Ты вчера сам обещал, что сходим. Вот и пойдём.
Вообще-то мне надо было идти одному и сидеть там думать. Но, с другой стороны, думалось мне в последние дни всё хуже, а вслух рассуждать мне всегда давалось проще. А так и Вере лишняя пища для ума.
— Пойдём уж, — согласился я.
Дорога до дуба заняла больше часа, и первую половину пути мы проговорили о её прогрессе.
— Так, а как этот прогресс вообще считается? — допытывалась Вера. — Вот я читаю. И что, оно само набирается?
— Само, но, думаю, что не от чтения.
— А от чего тогда? — воскликнула она. — Зачем я всю ночь глаза ломала?
— Так, наверное, от понимания, — Я перешагнул через корень. — Ты можешь три часа водить глазами по строчкам и не получить ни капли. А можешь один абзац разобрать по-настоящему — и вот тогда капнет.
Она задумалась.
— А у тебя также было?
— У меня, когда я только начинал, путь знаний набирался вообще не из книг.
— А откуда?
— Через травы. И кулинарию, и зельеварение потом.
— Погоди. То есть ты поднимал знания, когда готовил?
— Именно, — Я пожал плечами. — Каждый раз, когда я понимал, почему что-то работает. Почему эта трава сочетается с этой, а с этой нет. Почему мясо надо класть порциями. Почему зелье сворачивается, если перегреть.
— То есть ты это не «выучил», а «догадался».
— Вот именно. Система, похоже, платит не за память, а за понимание. Память тут вообще ни во что не ставится, иначе бы деревенские бабы, которые двести рецептов наизусть помнят, ходили бы в мудрецах.
Вера задумчиво пошла дальше.
— Значит, мне надо не зубрить, а разбираться, — сказала она. — Ну, это я умею.
— А у тебя разве за ночь прогресса острого ума не прибавлялось? — удивился я.
— Было несколько уведомлений, но я уже так утомилась к тому времени, что голова не варила.
— А вот это зря, нужно контролировать…
Ага, сказал я, а сам-то давно считать перестал. Благо, у меня уважительная причина. Прогресс ведь больше не набирается.
Но подтягивать Веру надо. Самое простое, с чего у меня самого всё началось, это травы. Их я показывал Вере прямо на ходу.
Порой присаживался у кустика, объяснял и давал ей в руки.
— Вот бодрянка, — я сорвал стебелёк. — Смотри внимательно. Соцветие видишь какое? Мелкое, зонтиком, и цветки не белые, а чуть желтоватые, вот эта желтизна — главная примета. Лист видишь?
— Вижу, похоже на подснежник.
— Да? — я удивился. В родном мире ботаникой не увлекался совсем, а тут само собой пошло.
— Ага…
— Ну в общем, как подснежник, только бодрянка. Запоминай. По краю зазубрины. И не зря она так называется. Если в зелье добавить, она бодрость даёт. Разотри между пальцами и понюхай.
Вера растёрла.
— Горько пахнет, — сказала она, поморщившись. — И… свежо как-то. Как огурец, только резче.
— Правильно. Вот этот огуречный запах, второй признак. Так и запомни, потом ни с чем не перепутаешь.
— Запомнила, так, ассоциативно, запоминать легче.
— Да, именно! Теперь найди вторую.
Она пошла вдоль тропы, приглядываясь. Присела несколько раз. Потом остановилась у куста, растёрла лист в пальцах, понюхала.
— Вот, — сказала она. — Эта.
— Молодец, — сказал я, — с первого раза угадала!
И тут у меня перед глазами выскочило уведомление:
Прогресс навыка «Наставничество»: +3,12.
Я хмыкнул.
— Что? — обернулась Вера.
— Ничего. Просто у меня навык подрос.
— От чего?
— От того, что тебя учу, — рассмеялся я. — Ну-ка, идём дальше, сейчас я тебя вообще всему научу.
— О, а у меня тоже! — вдруг воскликнула Вера. — Слушай, у меня прогресс! Травничество! И… и «Острый ум» поднялся!
Она держала свою бодрянку и смотрела в пустоту с самым счастливым лицом.
— Вот видишь, — сказал я. — Оно всё-таки работает.
— Слушай, — сказала Вера через десяток шагов. — А вчера, когда я ела твою картошку, у меня перед глазами появились какие-то надписи.
— Какие это? — с интересом спросил я. Инетерсно же, как это у других людей бывает.
