Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Но волчица не упала. Не завалилась набок. Она, содрогаясь всем телом от шока и боли, развернулась к Топтыгину. И бросилась на него. Не зигзагами, не пытаясь обмануть или использовать остатки скорости для маневра. Прямо в лоб. Напролом. Через всю боль, через дымящиеся раны.

Топтыгин ахнул – коротко, резко. От неожиданности, а не от страха. Его рука взметнулась, и лук в его хватке рассыпался, превратившись не в ничто, а в россыпь десятков мелких и острых раскаленных стрел‑игл.

Они понеслись навстречу волчице веером, вонзаясь в ее грудь, в могучие плечи, в морду, в уже израненные бока.

Она не уклонилась. Приняла их всем своим огромным телом.

Каждый новый удар вырывал клок шерсти и плоти, наверняка оставляя еще одно черное, дымящееся пятно ожога, еще одну смертельную рану. Ее плечи и холка дымились теперь как трубы.

Но ее скорость невероятным образом не падала. Она, казалось, только росла, подпитываемая последними резервами ее чудовищной жизненной силы.

Топтыгин отступил на шаг. На второй. Его каменное спокойствие дало трещину. Он начал подниматься в воздух, чтобы разорвать дистанцию, уйти вверх от этого безумного, самоубийственного тарана.

Но опоздал. Недооценил глубину ее упорства, готовность сгореть дотла, лишь бы дотянуться когтями и клыками до обидчика.

Она совершила последний рывок. Ее тело, израненное, дымящееся во многих местах, тяжелое от потери крови, оторвалось от земли. Пасть, полная кинжаловидных желтоватых зубов, раскрылась невероятно широко.

Топтыгин, уже в паре метров над землей, попытался создать последний барьер – мгновенный слой спрессованного, раскаленного до синевы воздуха прямо перед собой, как щит. Но волчица в своем последнем усилии прошила и его. Ее челюсти, движимые силой в несколько тонн, сомкнулись на его левой руке, которая только что держала лук и теперь была вытянута вперед в защитном жесте.

Раздался хруст ломающихся костей, рвущегося металла под мундиром, может быть, еще чего‑то. Крик Топтыгина, на этот раз полный настоящей, острой боли и чистого шока, разорвал задымленный воздух.

Волчица сжала челюсти до предела, дернула массивной головой в сторону – и оторвала ему руку по плечо. Алый мундир, плоть, белые осколки костей, какие‑то блестящие обрывки – все это осталось в ее окровавленной пасти.

Она отпрянула, проглотила руку, и ее собственные ноги наконец подкосились, не выдержав совокупности повреждений, потери крови и последнего сверхусилия.

Огромное тело рухнуло на землю в облаке пепла и пыли. Сильно содрогнулось один раз и издало хриплый, пузырящийся звук – воздух и кровь, выходящие через поврежденные легкие.

Глаза, еще секунду назад полные ослепляющей ярости, постепенно затуманились, взгляд стал несфокусированным, ушел куда‑то внутрь. Алый ореол вокруг нее, тот самый, что я видел внутренним зрением, померк, стал неровным, как угасающий костер.

Она лежала на боку, тяжело, прерывисто дыша. Без сил. Но грудь ее еще поднималась. Она была жива.

В ушах все еще гудел, не умолкая, ее сдавленный, хриплый вой, а перед глазами стояла картина: огромное тело, бросившееся под те багровые стрелы. Не задумываясь. Просто чтобы закрыть меня собой.

Зверь. Существо, которое я спас в лесу по наивному порыву, теперь решило умереть за меня, отдав таким образом тот долг.

Что‑то внутри, в самой глубине груди порвалось. Как гнилая, пересохшая веревка под последней каплей веса. Все годы тихих унижений в доме тети Кати, вся ярость от подлого предательства Феди, весь леденящий страх за судьбу семьи, вся боль от ран, от потери Звездного, от осознания несправедливости ситуации – все переплавилось в горниле этого мгновения в один беззвучный, раздирающий изнутри крик.

Я сам не понял, когда двинулся. Не было решения, расчета. Просто оказался рядом с Топтыгиным.

Ему сейчас было не до меня. Лицо искажено гримасой боли. Скулы дергались, губы были плотно сжаты, из носа вырывалось короткое, прерывистое сопение.

Но даже в шоке, на грани потери сознания, его тело, тренированное годами, среагировало. Правой рукой, все еще обернутой остатками неровного, пульсирующего багрового сияния, он ударил в мою сторону – похоже, на чистых рефлексах.

Я принял удар на поднятое предплечье. Не было больше огненной или какой другой магии – только грубая сила, обеспеченная его Духом. Но и она оказалась невероятно высокой.

Кость в предплечье затрещала – не сломалась, но треснула наверняка. Острая, яркая боль пронзила руку от локтя до пальцев. Но я ее не почувствовал.

Вернее, почувствовал, но она была где‑то далеко, за толстой, непроницаемой стеной моей ярости. Я ответил. Не кулаком, который требовал времени на замах. Головой. Рванул вперед и всадил лоб ему прямо в переносицу.

Раздался сочный хруст. Он откинулся назад как подкошенный, кровь темной струей брызнула из расплющенного носа, залила подбородок и мундир.

Я не дал ему опомниться, прийти в себя от шока. Налетел всем своим весом, впился пальцами правой руки в его горло поверх толстого воротника мундира.

Ладонью в багровых, теперь неровно светящихся прожилках он схватил мое запястье, сжал его. И ладонь загорелась.

Это был не огненный шар, не заклинание. Это был жар, исходящий из самой плоти. Температура его кожи взлетела до невероятной величины за долю секунды.

Мое запястье зашипело, почернело, кожа свернулась, запахло паленым мясом. Я зарычал низко и хрипло, но не отпустил. Вцепился еще сильнее, чувствуя, как под пальцами хрустит и прогибается его гортань.

Он выгнулся всем телом, как рыба на берегу, и ударил меня коленом в пах. Воздух с хрипом вырвался из глотки. Ослабла хватка, пальцы разжались на миллиметр.

Он использовал этот миг. Вывернулся, откатился в сторону и вскочил на одно колено. Его лицо было залито кровью, левый рукав мундира вокруг ужасной раны обуглился и задымился – наверняка он прижег ее, остановив кровотечение тем же адским жаром, что использовал для атак.

Но цена была отчетливо видна. Багровое сияние стало неровным, рваным. Сложной магии, управления стихиями на расстоянии от него, скорее всего, уже можно было не ждать. Осталось только усиление собственного тела. Только жар и кулаки.

Он поднялся на ноги, покачиваясь. Мы стояли друг напротив друга на этом пятачке выжженной земли. Оба дымящиеся, окровавленные.

Но он был старше, опытнее, тренированнее. Даже с одной рукой, даже в полуобморочном от боли и потери крови состоянии его стойка была собранной, корпус подан вперед, готовый к любому движению.

Он сделал короткий, шаркающий шаг вперед, и его правая рука, вся покрытая сеткой светящихся багровых трещин и разогретая до тусклого свечения, выстрелила в прямом, жестком ударе.

Я парировал его левым локтем, чувствуя, как жжет даже через мгновенный контакт, как кожа на локте тут же покрывается волдырями. Ответил коротким, сбитым ударом правой в солнечное сплетение.

Маг принял его на вдохе, смягчив напряжением пресса, и тут же, не теряя темпа, нанес апперкот той же раскаленной рукой. Я отклонил корпус назад, но раскаленные костяшки все равно задели подбородок, оставив на нем полосу мгновенно набухших волдырей.

Мы обменялись еще парой быстрых, жестких ударов – без изысков, без финтов. Каждый удар Топтыгина нес с собой волну обжигающей боли, в каждый свой удар я вкладывал всю оставшуюся в мышцах силу.

И стало понятно, что проигрываю. Он теснил меня, заставлял отступать. Его техника даже в таком состоянии была лучше. Он предугадывал мои грубые, прямолинейные движения, использовал мой собственный вес и инерцию против меня.

Его раскаленная как печная заслонка рука находила слабые места в моей примитивной обороне. Сила, которую дала Сфера, еще оставалась, но ее просто не хватало, чтобы победить этого монстра.

Мысли метались, как загнанные мыши, ища выход, лазейку, любую возможность.

Использовать скалы, заманить его в расщелину? Нет, он не позволит разорвать дистанцию.