Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

— Я и не думала об этом, — солгала я, понимая, как кристально ясна Сину моя попытка. Его синие глаза оказались совсем рядом с моими, мы вновь дышали одним воздухом, а сердце предательски пропускало удары, когда он задумчиво касался моей щеки, виска, шеи. — Но Очира предупредить стоит. Если я права, он захочет покинуть Альвиар. И… да, приказ никуда не делся.

— У меня нет времени убеждать тебя, — чуть сузил глаза Син.

Я по-прежнему не чувствовала его, а лицо он всегда держал так, словно являлся не живым существом, а мраморной статуей. Так что не могла понять, злится он, раздражен или задумчив.

«Когда этот контроль спадает, мир вспыхивает его чувствами», — подумалось мне вдруг. И следом, легко перешагнув ужас за Альвиар и даже Очира, в меня вкралась мысль куда более постыдная: я хочу увидеть, как этот контроль треснет. Чтобы Син сорвался наконец, но не от ярости, а от желания… меня.

Ведь он тоже целый час держал меня за руку, не прижимая ближе. Обнимал, не давая себе воли. Неужели он не даст ее теперь, когда мы одни?

Я отвела взгляд, а Син вдруг усмехнулся, легко подхватил мой подбородок, поднял его, не давая мне спрятаться в смущении. Мне почудилось, будто он вот-вот поцелует, но Син просто смотрел, не сокращая расстояния, и воздух между нами плавился. И постепенно все пропало, кроме этого взгляда, которым Син говорил намного больше, чем словами.

Мне хотелось спрятаться в нем. Хотелось забыться.

Пожалуйста, пусть он окажется еще ближе.

Пусть даже вожмет меня в проклятую стену.

Это невыносимо.

— Пообещай мне, Теара. Прежде чем я займусь Улой, Очиром, всем этим балансирующим на грани миром, я хочу убедиться в одном.

— Что? — едва шевельнула губами я.

— Что ты не станешь за моей спиной жертвовать собой в священном порыве спасения Альвиара.

Я моргнула. Время текло невероятно медленно. Пульс грохотал в ушах.

— Хорошо, — выдохнула я, почти не задумываясь, словно только это стояло между нами. — Не стану.

И только тогда Син наконец поцеловал меня, вжимая в эту проклятую стену собственным телом. Одной рукой притянул меня к себе, не давая пораниться о камень, другой скользнул вниз, удерживая и лаская одновременно, не давая ни отстраниться, ни упасть, ни вспомнить, каково это — дышать.

А я ответила ему с таким пылом, что сама себя испугалась.

Всего несколько мгновений не думать о судьбе Альвиара и своей вине…

Весь пережитый ужас нахлынул на меня волной, наполнил — и отступил, как прибой, сметая с собой остатки самоконтроля. Только сейчас, пожалуйста, хотя бы сейчас. Какая разница, что будет со мной дальше? Мир перемелет меня, изломает, или я возьму верх и сгорю. Все это вдруг показалось эйфорически далеким.

Потому что я была здесь. И он — тоже.

Все мое тело стало комочком оголенных нервных волокон, визжащих от желания близости и растворения, забытья в этом ощущении. Хотя бы на несколько ударов сердца. Просто быть с ним, вот так, когда он подхватывает меня под ягодицы и приподнимает, чтобы удобнее было целовать, когда сбрасывает эту ледяную маску, все такой же идеальный, такой же темный, такой же сильный, но уже не скрывающий, как сильно я ему нужна.

Син больше не целовал вполсилы и не щадил меня. Он вел, контролировал, не давая даже двинуться, не позволяя ни на миг выпасть из этого безумия — и давая мне раствориться и открыто стонать ему в губы, когда под его пальцами опадала, превращаясь в пыль, ткань. Я выгибалась ему навстречу, уже не стесняясь, и мне все равно казалось мало…

Вдруг он прервал поцелуй сам. Я судорожно вдохнула, а потом даже через головокружение поняла, что воздух холодит кожу, и сделала машинальную попытку прикрыться. Син тут же перехватил мои руки, завел их вверх, прижимая к камню над моей головой, но продолжил смотреть мне в глаза, не говоря ни слова.

Он не улыбался. Только в глазах плескалось что-то безумное, голодное и невыносимо яркое. Таким я не видела его никогда.

И тогда, без всякой эр-лливи, без мысленных подсказок или пульса золотой нити, я поняла: он желает меня по-настоящему. Не Теа, не тень прошлого, не тело для утех, которое можно взять, использовать и забыть. Меня.

Я знала это так же ясно, как ощущала собственный пульс, так же остро, как холод камня под спиной и жар его колена между моих бедер. Эта страшная, сладкая ясность пронзила меня до самого низа живота — вместе с еще одним, куда более пьянящим пониманием: в этот раз он не остановится.

Наверно, я все же подумала об этом, потому что Син понимающе и безжалостно усмехнулся.

Абсолютная открытость его мысленному взору, до того так злившая и пугавшая меня, сейчас усилила и без того почти болезненное возбуждение. Этот взор будто ласкал меня изнутри, не давая ни спрятаться, ни сжаться, ни сохранить клочок спасительной темноты — и все равно оставался восхищенным. Вместо презрения или холодного любопытства — жадное, неумолимое внимание, пропитанное этим восхищением…

Я нравилась ему такой, какая я была.

Я.

— Ты… — прошептала я, сама толком не зная, что вообще хочу сказать.

Остатки юбки на мне бесшумно вспыхнули, погладили невесомым пеплом лодыжки, оставляя совершенно обнаженной, безо всякой защиты. Я вдруг поняла, что давно не касаюсь ногами пола, но это, похоже, совершенно не причиняет Сину неудобств, словно он совсем не замечает моего веса. Увлажнившимся лоном я ощущала жесткую ткань его брюк, но никак не могла двинуться, вынужденная ждать его решения и чуть не всхлипывающая от нетерпения.

Син неторопливо, словно все время мира принадлежало ему, а моя сладкая мука забавляла, сплел свои пальцы с моими — и легко развел руки так, что я ощутила себя подвешенной между ними. Удерживая меня так, совершенно не скрывая своего интереса, он наконец взглядом скользнул по моему телу сверху вниз, не пропуская ничего: по торчащим соскам, по дрожащему животу с капельками пота и ниже, к рыжему треугольнику волос.

Где-то на границе сознания ударилась мысль о том, как ярок и безжалостен тут свет, и что в этот раз меня совсем не скрывает спасительная полумгла. Не успела я подумать об этом — и свет стал еще ярче: Син лишал меня последнего укрытия. Волосы его вспыхнули серебром, и вновь Син показался мне уже совсем не человеческим. Я опустила глаза к воздушному блоку под его сапогом, а потом с ужасом заметила блестящий след моей влаги на его штанине и зажмурилась от смущения, пытаясь отвернуться.

— Нет, — негромко сказал Син.

Ему не потребовалось уточнять: я тут же распахнула глаза, возвращая ему взгляд. Син удовлетворенно кивнул, а затем медленно наклонился к моей шее, и от касания его губ меня всю словно окатило одновременно холодом и жаром, руки покрылись мурашками, а за солнечным сплетением задрожало так сильно, что я уже не могла этого скрыть.

Продолжая целовать, Син притянул меня к себе ближе — даже минимальное это скольжение отозвалось всплеском наслаждения, — легко прикусил ключицу и спустился к груди. Я застонала в голос. Так хотелось прижать его голову к себе, ощутить под пальцами шелк тяжелых, словно водой наполненных серебряных волос, что я попыталась вытащить свои кисти из тисков его пальцев — и конечно, не смогла.

Пытаясь хоть как-то и прекратить, и обострить это мучение, я подалась к нему, сжала бедра вокруг его ноги сильнее, откинулась назад, усиливая судорогу, пока он продолжал ласкать мою грудь. Ярко освещенные магическим огнем своды вращались перед глазами, вспышками отражаясь и дробясь в сознании. Кажется, я совсем забыла, как дышать.

Син контролировал мое наслаждение, и я все время находилась на грани — но не сваливалась за нее.

Мало, мало, мало…

Неужели я прокричала это вслух⁈

— Ты права, — отозвался Син, распрямляясь. Голос его звучал низко, почти по-звериному, так темно и многообещающе, что мне на миг почудилось, будто меня съедят — и мне это понравится. — Этого мало, лисичка.

Кожа, еще хранившая следы его поцелуев, горела неудовлетворенностью.