Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Он начал скулить громче, жалобнее, тычась носом в холодный воздух, ища тепло, которого больше не было.

Я сидел у самого входа, все еще положив руку на остывающую лапу, погруженный в свои мысли. Не знаю как долго. Столько всего произошло, что даже по отдельности могло перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Предательство Феди. Жертва Звездного. Правда о моем происхождении. Настоящий бой насмерть. Убийство. Смерть близкого существа.

А у меня все это случилось за вечер и еще даже не закончившуюся ночь. В моменте думать было некогда, но теперь, лишенный возможности что‑либо делать, я мог наконец хоть как‑то уложить все в голове.

И это было ой как непросто. На плечи будто навалилась невероятная тяжесть. Вес всего пережитого, давил с катастрофической силой.

Создавалось впечатление, что мир рухнул. Что я остался один, и, в какую бы сторону ни пошел, везде буду натыкаться лишь на лишения, боль и ужас.

Скулеж из глубины логова стал громче. Чтобы хоть как‑то отвлечься, решил на него ответить. Отполз от волчицы, оставляя неподвижное тело охранять порог ее дома.

У меня все еще не было сил встать. Даже подняться на колени, оттолкнувшись одной рукой от земли, казалось задачей для богатыря из сказки. Так что я снова пополз – теперь уже обратно внутрь логова.

Даже не полз – двигался как раненый червь, отталкиваясь локтем здоровой руки и подтягивая непослушные ноги, которые волочились как чужие.

Каждый вдох отдавался тупым, пульсирующим гулом в висках и огненной, рвущей агонией во всем теле, будто внутри у меня вместо костей были раскаленные прутья.

Это явно была не только боль от ожогов и сломанных костей. Это была неизбежная цена, которую теперь потребовало мое тело за ту чудовищную, варварскую перегрузку силой Сферы.

Оно, это тело, достигшее предела Сбора Духа, окрепшее в тренировках и очищенное белым пламенем, было сильным. Выносливым. Но не настолько. Не для такого.

В каждом суставе – в плечах, в коленях, в пальцах – ломило, будто в них насыпали битого стекла. Мышцы, даже те, что не были повреждены, вибрировали мелкой, неконтролируемой дрожью, подергивались сами по себе.

А в самой глубине, под всеми этими слоями конкретной, локализованной боли, чувствовалась пугающая пустота – истощение самой жизненной силы, того базового ресурса, что позволял просто быть.

Волчонок, учуяв мое движение и, вероятно, запах, снова заскулил – тонко, жалобно, и начал слепо ползти на звук, тыкаясь мордой в землю, в корни, в собственные лапы. Я протянул к нему здоровую, но грязную, в царапинах и кровоподтеках руку.

Он уткнулся в ладонь, обнюхал шершавую кожу, его влажный нос задрожал, и толстенький пушистый хвостик на миг завилял слабым, неуверенным движением.

Я осторожно поддел его снизу, под живот, и перевалил себе на колени. Он был удивительно легким, но живым, очень теплым и мягким комочком. И тут же устроился, свернулся тугим комком прямо у моего живота и, кажется, сразу заснул: его тихое, прерывистое сопение стало ровнее, глубже.

Я уперся спиной и головой в прохладную, неровную земляную стену логова и, с трудом переведя дыхание, которое сбивалось на каждом движении, осмотрелся – глаза уже достаточно привыкли к полумраку.

Логово было устроено умно. С тем знанием, что дается не разумом, а тысячами лет инстинкта. Оно находилось на самом дне глубокого, извилистого оврага, промытого вешними водами.

Через вход, завешанный корнями, я видел лишь полоску ночного неба, усыпанного неяркими из‑за дыма звездами.

Пожар, бушевавший там, наверху в лесу, сюда, на самое дно сырого оврага, вряд ли спустится. Огонь – стихия жадная, ему нужна тяга, он пожирает то, что выше, суше.

Здесь же, в этом сыром тупике, мы были в относительной безопасности от самого пламени. От дыма – нет. Его едкий, горьковатый запах все еще висел в воздухе, пробиваясь сквозь запах земли, но это было терпимо.

Эта оценка заняла у меня несколько долгих минут. Каждый вывод – о пожаробезопасности, о расположении, о водах – давался с усилием, пробивался сквозь густой туман боли и свинцовой усталости. Но он был четким. Здесь можно передохнуть. Перевести дух. Собрать мысли.

Сидеть в полумраке, с этим живым, дышащим существом на коленях, пока за спиной стена прохладной надежной земли, а впереди – только узкая полоска ночного неба. Это давало странное, хрупкое, но очень конкретное ощущение покоя.

Напряжение, что держало меня на плаву, заставляло двигаться, думать, драться с момента той вспышки на деревенской площади, наконец‑то начало отступать.

Дрожь в мышцах поутихла, сменившись глубокой, всепоглощающей усталостью, которая была почти приятной. Боль никуда не делась, но стала фоновой: чем‑то постоянным и неотъемлемым, с чем можно было существовать, как с биением сердца.

Я закрыл глаза, просто дыша, слушая, как дышит он, и давая мыслям течь медленно, без паники. В голове, очищенной от животной потребности выжить, начали прокручиваться обрывочные, несвязные мысли о будущем.

Что делать дальше? Волчонок. Его нужно кормить. Чем? Я не знал толком, что едят волчата. Мясо, наверное. Надо будет искать… но как в таком состоянии? Мелкую дичь, птицу, может, кронта… но чтобы поймать, нужно встать. Нужно ходить.

Сначала надо прийти в себя хоть немного. Вода. Нужна вода. Где‑то поблизости должен быть ручей или хотя бы ключ, иначе волчица не стала бы селиться тут с выводком. Надо будет найти его завтра. Или когда рассветет.

Потом… потом город. Детдом. Поиск следов. Но теперь из‑за смерти Топтыгина на меня откроют настоящую охоту. Поисковые отряды будут прочесывать лес. Значит, нужно лечить ожоги и перелом здесь, насколько хватит сил и знаний. А сил…

Я сосредоточился на внутренних ощущениях, пытаясь оценить ущерб не как набор болей, а как состояние системы. И тогда, в этой тишине, под мерное дыхание волчонка, почувствовал это.

В глубине, рядом с моим собственным, потрескавшимся от чудовищного давления очагом Духа, теплилась, пульсировала слабым, но ровным светом та самая искра – искра белого пламени, полученная от Звездного. Она теперь была частью меня, но одновременно – и связью с ним.

Тончайшей, невидимой нитью, протянутой через расстояние, которую я раньше – во время бега, пряток, боя – ощущал как слабый, но постоянный, едва уловимый фон. Ощущение его присутствия. Как надежное плечо где‑то за спиной, на которое можно мысленно опереться, даже если это плечо было за тысячи верст.

Но именно в этот миг нить порвалась.

Не ослабла. Не истончилась, будто он просто ушел дальше. Она просто исчезла. У меня в груди стало пусто и холодно.

Искра вздрогнула, замерцала неровно, болезненно, как свеча на сильном сквозняке, и наполнилась холод

ом. Холодом пустоты. Холодом смерти.

И эта щемящая пустота в том самом месте внутри, где раньше жила связь, быстро, почти мгновенно заполнилась чем‑то другим.

Это не была печаль. Печаль придет позже и будет тихой и тоскливой.

Ярость. Чистая, концентрированная ярость, поднимавшаяся из самого желудка и сжимавшая горло. Ярость от собственного бессилия, от ничтожности.

Он был где‑то там, высоко в небе, сражался с кем‑то невероятно сильным, пока я, его ученик, тут, внизу, бился в грязи и крови с его подручными, с этими рядовыми мундирами.

И я ничего не мог сделать. Не мог подняться туда. Не мог помочь. Я даже не знал, как он умер. От чьего удара. Сказал ли он что‑то в конце. Осталось ли что‑то от него, кроме этой искры во мне.

Слезы выступили на глазах сами, против воли. Это стало последней каплей, переполнившей чашу стабильности моего рассудка. Они потекли по грязным, в саже и запекшейся крови щекам, горячие и соленые, и капали на спящего волчонка.

Я не рыдал. Просто сидел, прислонившись к стене, уставившись в темноту логова перед собой, и плакал молча, почти беззвучно, пока внутри все сжималось в тугой, болезненный, колючий узел.