Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

– Ой, простите пожалуйста, – залепетала я, давясь при этом от дурацкого смеха. – Снимайте рубашку, я застираю, чтобы пятна от чая не остались.

– Кажется, вы просто мечтаете увидеть меня без рубашки, – процедил Марино Марини, вытер лицо ладонью, одним глотком допил чай, поставил чашку на стол, и посмотрел в окно. – Вроде бы, небо прояснилось. Я приведу свою лошадь сюда, под навес. И заодно поговорю с вашей свекровью. Объясню ей, что кулаки – не метод убеждения.

– Вы по-настоящему добрый христианин, – только и успела сказать я, когда он вышел из кухни.

Было слышно, что адвокат поднялся на второй этаж, потом спустился, потом хлопнула дверь, а потом оглушительно грянул гром, и дождь полил с новой силой.

– Ах ты, маленький этрусский сводник, – поругала я дом, наливая в чашки ещё чая и доставая горшочек с яблочным вареньем, потому что дверь снова хлопнула.

– Какая-то дурацкая погода! – объявил адвокат с порога.

– Бывает, – улыбнулась я, ласково похлопала дом по каменной кладке и позвала: – Ещё чаю, синьор Марини?

Глава 24

Утро следующего дня я встретила в прекрасном расположении духа, потягиваясь на своей постели. Лил дождь, но на моё настроение это ничуть не повлияло.

Вчера Марино Марини так и не поговорил с семейством Фиоре, зато сидел и смотрел, как мы с Ветрувией перебираем ягоды, отмеряем сахар, подвариваем их и ставим на холод. Мы болтали, пили чай, пообедали и поужинали с вином и в приятной компании. Адвокат был любезен, мил и галантен, и всё подливал и подливал нам вина. Я пила мало, потому что не любила вино, Ветрувия разбавляла вино водой, разговорчивее не стала, и было видно, что чувствует она себя неуютно.

Зато мне всё нравилось. И хотя я понимала, что мы с усадьбой действуем мошеннически и в сговоре, но так приятно, что Марино Марини никуда не ушёл, а сидит вот здесь, на террасе, говорит всякую чепуху, и мне смешно, потому что шутит он по-настоящему остроумно и смешно, как умный и образованный человек, каких мало даже в моём мире.

И то, что ночью синьор адвокат не прокрался ко мне в спальню (чем я была слегка разочарована, что уж скрывать), лишний раз говорило о его благородстве.

Мечта, а не мужчина. Так и хочется слегка его испортить.

Но утром, припомнив наши вчерашние посиделки, я подумала, что это неправильно – когда женщина из двадцать первого века и мужчина из пятнадцатого так хорошо понимают друг друга. К тому же, у него есть Коза… То есть невеста…

Это неправильно, но так… чудесно.

Потянувшись, я спрыгнула с кровати, распахнула окна и сделала зарядку, мурлыкая под нос песенку. Потом оделась, причесалась и постаралась поэлегантнее завертеть тюрбан на голове, и впервые пожалела, что не послушалась Ветрувию и не прикупила что-нибудь из одежды, понаряднее.

В доме было ещё тихо, и я, не удержавшись, приоткрыла дверь в гостевую комнату. Однажды здесь спал малыш-певец, а теперь спит самый красивый мужчина на свете…

Марино Марини, действительно, спал. И, действительно, был прекрасен во сне, как ангел с полотен Рафаэля, Леонардо и Боттичели вместе взятых. Он был точно таким, как в моих вчерашних мечтах – на белоснежной подушке рассыпались тёмные кудри, губы слегка приоткрыты, между ними поблескивают белоснежные зубы… Будто он и во сне насмешничает.

Тихонько закрыв дверь, я спустилась на первый этаж и попыталась приготовить завтрак. Именно – попыталась. Потому что у меня только и получилось, что сложить в печку дрова, но как я ни старалась, не смогла выбить искру при помощи огнива.

За этим занятием меня и застала Ветрувия.

Подруга выглядела неважно – и дело было вовсе не в синяке. Она сама как-то осунулась, под глазами залегли тени, и взгляд был беспокойный.

– Что ему здесь нужно, Апо? – зашептала она.

Сразу было понятно, о ком речь.

– Я же говорила, – ответила я, старательно лупя камнем о железяку, – решил охранять нас.

– А по-моему, он шпионит за нами, – сердито заметила Ветрувия и спросила: – Ты золу выгребала?

– Что? – переспросила я.

– Золу из печки выгребала? – повторила моя подруга и со вздохом отобрала у меня огниво. – Я ведь уже раз десять тебе говорила, – она принялась доставать из печки сложенные мною поленья, – сначала надо выгрести золу, а потом разжигать.

– Прости, совсем забыла, – покаялась я. – Почему ты думаешь, что он шпионит? Для чего ему это? Он – мой адвокат, защитил меня от Занхи, от того актёра на площади защитил… Да и мы с тобой – не засланцы враждебной страны. Мы с тобой две бедные женщины, которые нуждаются в помощи.

– Не знаю, – Ветрувия с сомнением покачала головой, стоя на коленях возле печки. – Он всё тут осматривает, везде суёт нос… Даже посуду вчера рассматривал…

– Ой, он просто ценитель прекрасного, – отмахнулась я. – Разжигай печь, надо готовить завтрак. Что сегодня сделаем? Может, яичницу с овощами? Всё-таки, мужчина в доме, его надо кормить сытно.

– Хорошо, пусть будет яичница с овощами, – не слишком охотно согласилась Ветрувия.

Пока она занималась печкой, я пробежалась до огорода, вырвала морковку, головку лука и пучок сельдерея, вымыла их колодезной водой и вернулась обратно в дом, после чего с огромным удовольствием занялась готовкой.

Когда Марино Марини спустился к нам (при полном параде, кстати, в белой рубашке и алом камзоле с вышивкой), на столе уже стояли вазочки с вареньем, заваренный чай и нарезанный тонкими ломтями, поджаренный до золотистой корочки хлеб.

– Доброе утро, синьор! – весело поприветствовала я адвоката. – Через пару минут будет готова самая прекрасная яичница, которую вы когда-либо пробовали! Лучше может быть только яичница, приготовленная синьором Зино, но с ним я не смею соревноваться.

– Благодарю, – ответил Марино Марини сдержанно и немного строго, как-то странно поглядывая на накрытый стол, – но сегодня я хочу причаститься, поэтому есть не буду.

Вот так-так. А я старалась, готовила. А он причащаться собрался…

– Разве вы не идёте в церковь? – поинтересовался адвокат ещё строже.

– Нет, – сказала я, пожав плечами. – Зачем в церковь?

– Сегодня Пятидесятница, если забыли, – напомнил мне Марино то, чего я и знать не знала. – В церкви будет праздничная служба. Полагаю, там будут все… добрые христиане.

– Полагаю, что да, – согласилась я с ним. – Но, видите ли, синьор, я принадлежу к другой конфессии…

Теперь на меня уставилась и Ветрувия. Да с таким изумлением, что я слегка перетрусила.

– Вы иудейка? – спросил Марино Марини тоном, каким можно было спросить, не людоедка ли я.

Полиночка, да что же ты тупишь. У них тут на религиозной почве войны происходят, а ты говоришь что-то про иные конфессии. Ещё не хватало, чтобы тебя тут как иудейку Ревекку из «Айвенго» за человека не считали.

– Ну что вы, разве я похожа на иудейку? – попыталась свести я наш разговор на шутку. – Тоже, как и вы, добрая христианка, но у меня столько дел…

– Какие дела могут помешать общению с богом? – произнёс адвокат тоном заправского проповедника.

– Признаться, у меня и праздничной одежды нет… – попыталась я уклониться от подобного общения. – А идти на встречу с Богом в обтрёпанной юбке…

Что-то не слишком я горела желанием топать куда-то в деревню, чтобы побывать на экскурсии в католическом соборе. У меня есть более важные дела, и вообще… Так-то я – православная христианка, меня крестили… А, их же тоже крестят.

– Богу без разницы – в какой одежде его дети предстают перед ним, – сказал Марино Марини с такой строгостью, что я чуть не встала по стойке «смирно». – В конце концов, в этот мир мы приходим, вообще, без одежды.

– Боюсь, меня не поймут, если я появлюсь в церкви в костюме Евы, – призналась я чистосердечно. – Хотя виноградный листочек мне очень бы пошёл, знаете ли…

По взгляду «доброго христианина» был ясно, что смысл сказанного дошёл до него не сразу. Но когда дошёл, бравый герой порозовел щеками, как застенчивая девица.