Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

– И ведь как раз сегодня я не смогу посетить церковь, – сказала я быстро, пока он не успел ничего сказать. – Передайте мои извинения небесам.

– Почему не можете? – требовательно спросил он.

– Вы меня как будто допрашиваете, – улыбнулась я. – Когда женщина говорит, что не может, мужчине надо просто принять на веру её слова. Примите на веру, синьор.

– Не понимаю, что может останавливать вас от исполнения христианского долга, – продолжал упорствовать он.

– Вы адвокат или государственный обвинитель? – упрекнула я его. – Бывают такие дни, когда женщине разрешается не посещать церковные службы. У меня как раз именно такие.

Ветрувия изумлённо открыла рот, а синьор Марини стал красным, как помидор, пробормотал что-то вроде извинений и рванул к выходу.

– Там дождь! Промокнете ведь! – крикнула я ему вслед.

– Душа важнее пятки! – полетело из прихожей.

– Фанатик, – покачала я головой, а потом погладила деревянную стену дома и сказала по-русски: – Если можно, убери дождь, пожалуйста. Подхватит ведь воспаление лёгких…

– Что ты говоришь? – спросила Ветрувия.

– Молюсь, чтобы дождь прекратился, – пояснила я, глазом не моргнув.

Похоже, умение врать становится моей сильной стороной.

Дождь, и правда, почти сразу прекратился, и даже солнце выглянуло. Ветрувия посмотрела в окно, покачала головой и поставила на стол яичницу, которая подпеклась чуть сильнее, чем нужно.

– Слушай, а ты почему в церковь не пошла, если сегодня большой праздник? – спросила я у неё, усаживаясь за стол.

– Да откуда я знала про праздники? – искренне удивилась Ветрувия. – Ческа за этим следит. Сказала бы – так пошла. Но ты же у нас учёная. Я думала, ты знаешь.

– Не знаю, забыла, – в очередной раз соврала я. – Ладно, давай поедим. Не пропадать же такому вкусному завтраку.

Днём мы с Ветрувией были заняты вареньем, наведались к семейству Фиоре, чтобы проконтролировать их работу, поставили ещё десять горшков с черешневым вареньем, но всё время за работой я ловила себя на том, что поглядываю в сторону дороги – не возвращается ли на виллу «Мармэллата» синьор Марини.

Вещи он оставил, так что была надежда, что хотя бы за вещами приехать должен. Но ведь может и прислать кого-нибудь…

Особенно после моих двусмысленных шуточек.

Надо завязывать со своим юмором из двадцать первого века. В пятнадцатом не оценят. Ещё потом и обвинение какое-нибудь состряпают, от дражайшей инквизиции.

Только инквизиции мне не хватало к долгу в десять тысяч флоринов.

День прошёл, наступил вечер, мягкие сумерки окутали сад, дом, а Марино Марини так и не вернулся. За ужином я постаралась не показать, как разочарована, зато Ветрувия болтала, не умолкая, и приговорила остатки вина, которым нас накануне угощал адвокат. Потом она отправилась спать, а я, с тяжёлым сердцем заперев дверь, пошла мыться. В такой жаре я не могла представить, как можно лечь спать, хотя бы не ополоснувшись.

Баня, уже привычно, была затоплена, и оставалось лишь удивляться, почему домик точно так же не растапливал печь, когда я по утрам мучилась с огнивом и трутом.

Я подкинула дров, плеснула на камни настоем смородиновых листьев, и растянулась на полке, позволяя ароматному пару окутать тело точно так же, как сумерки – дом.

Если закрыть глаза, то можно представить, что я в обыкновенной русской бане, у себя на родине, а не затерянная в веках… Одна… Без поддержки… Меня никто не знает, не понимает…

Тут захотелось поплакать от жалости к себе и – немного – от обиды.

Обещал защищать… Передумал, что ли? Или синьорина Коза запретила?..

Ладно, что уж страдать…

Я плеснула ещё воды на камни и блаженно вздохнула, когда горячий пар окутал кожу.

Если некоторые решили поиграть в благородство, а потом передумали, то я точно не буду переживать по этому поводу. И когда увижу этого адвокатишку снова, то и глазом не моргну. И разговаривать с ним буду строго официально.

Дверь резко распахнулась, и я, взвизгнув, подскочила на полке.

На пороге стоял герой моих мыслей – Марино Марини, тот самый, с кем я собиралась глазами не моргать при встрече.

Он был в дорожной куртке, в высоких сапогах и… и с совершенно безумным лицом.

– Что случилось? – спросила я, заплетающимся языком.

В голове сразу пронеслась вереница картин – за мной едет инквизиция, Занха с головорезами уже подбирается к вилле, начался пожар или военные действия со стороны Германии…

Адвокат не ответил. Он смотрел на меня, причем – не в лицо, смотрел долго, а потом хрипло спросил:

– Что вы тут делаете?

– Что я тут делаю? Моюсь, – ответила я, понемногу приходя в себя. – А что вы тут делаете?!

– Я? – повторил он, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

– Нет, я! – передразнила я его, догадавшись, наконец, прикрыть грудь ладонями и забросить ногу на ногу, чтобы не слишком светить прелестями.

– Мне казалось… – наконец и синьор Марино догадался – отвернуться. – Мне казалось, вам нужна помощь.

– Конечно! Спинку потереть! – я не удержалась и прыснула, потому что ситуация получилась нелепая. – Только вы что-то без мочалки и даже сапоги не сняли. А может, виноградный листочек принесли?

Это стало последней каплей, и бесстрашный адвокат вылетел вон пулей. Я быстро ополоснула волосы, окатилась водой сама, завязала на макушке «гульку», набросила рубашку, даже не позаботившись о корсаже и юбке, и вышла из бани, стараясь сдержать улыбку, которая лезла совершенно по-дурацки.

Марино Марини далеко не ушёл – топтался в кухне, при свете одинокой свечи. Выглядел он несколько смущённым, и я решила его подбодрить.

– Не стесняйтесь, – сказала я, остановившись на пороге, – ничего особенного не произошло. Уверена, вы видели в жизни пару-тройку голых женщин. Хотя бы в древнеримских статуях.

Некоторое время синьор Марини посматривал на меня, перекатываясь с пятки на носок, а потом спросил:

– А где вы видели эти статуи?

– Ой, да где только не видела, – отмахнулась я. – Кстати, как прошла праздничная служба? Почему она была такая длинная? Или вы ещё куда-то в праздничный день заезжали? Есть хотите? Ветрувия уже легла, но остались сыр и хлеб… Сейчас чай вам заварю… – я взяла со стола огниво и зависла перед печью, вспоминая, что надо сделать прежде.

Кажется, Ветрувия говорила выгрести золу. И куда её выгребать? И чем?

– Не надо чая, – остановил меня Марино Марини. – Обойдусь сыром и вином.

– А вина не осталось, – сказала я виновато.

– Тогда ничего не надо, я не голодный. Так где вы, говорите, видели статуи, оставшиеся от римлян?

– Дались они вам, – теперь я чувствовала лёгкое смущение.

Но вино-то было привезено для нас, и то, что мы его выпили – это не преступление… А вот чтобы Мариночка укладывался спать голодным…

– Мы вскипятим воду на печке в бане! – придумала я и чуть сама себе в ладоши не захлопала. – Сейчас поставлю в ковшике…

Я убежала в баню, подкинула несколько поленьев и поставила на камни медный ковшик с водой. Когда вернулась в кухню, чтобы закрыть на стол, Марино Марини уже сидел на скамейке возле окна, меланхолично подперев голову кулаком.

– Вы так и не сказали про статуи, – снова напомнил он мне. – Просто если мне память не изменяет, вы говорили, что жили в Милане, а статуи, насколько я знаю, собраны в Риме.

– Вы забываете, что я была актрисой бродячего театра, – нашлась я очень быстро и опять готова была сама себе поаплодировать за находчивость.

– И были в Риме? – уточнил Марино.

– Проездом, – кивнула я, доставая хлеб и сыр, а к ним – черешневое варенье, которое приготовили с Ветрувией только сегодня.

– И проездом заглядывали к Папе Римскому?

– При чём тут он?

– Насколько я знаю, римские статуи находятся в папском дворце. Вот я и думаю, как вы туда попали? Представляли комедию?

– Знаете, – произнесла я с притворным возмущением, потому что было ясно, что я опять попала впросак, – и Папам Римским не чуждо ничто человеческое! А вообще, неприлично спрашивать у женщины о её прошлом, если она не хочет о нём говорить. То, что вы вломились ко мне во время мытья, ничего не меняет, вы мне не муж.