Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

В итоге когда добрались, все‑таки пришлось немного понырять. Одну из вершей течение стащило с камней и чуть не сволокло в глубокую яму ниже по берегу, пришлось лезть по пояс в холодную воду, нашаривать ногами дно и вытаскивать ловушку руками, отплёвываясь и ругаясь вполголоса. Сурик наблюдал с берега и, судя по лицу, не верил в затею ни на медяк.

Зато когда я вытряхнул содержимое первой верши на траву, Сурик замер с открытым ртом. Три небольших усатых сомика забились в ловушку и теперь вяло шевелили хвостами, осознавая тщетность бытия. Во второй верше обнаружилась парочка мелких форелек, серебристых, с розоватыми боками, а в третьей, криволапой суриковской работы, набилась целая горсть колючих и возмущённых ершей.

Надо было видеть глаза Сурика, когда весь улов оказался на берегу. Мальчишка стоял, смотрел на рыбу и, кажется, до конца не верил, что какие‑то плетёные корзины, поставленные утром на авось, способны на такое. Потом опомнился, бросился копать червей прямо руками, выкорчёвывая дёрн у берега с яростью голодного медведя, и параллельно начал заваливать вопросами.

– А почему именно тут поставили? А если ниже, где глубже? А если червей побольше положить, больше поймается? А можно туда ещё и хлеба накрошить? А если ещё вершей наплести, штук десять?

Я отвечал по мере сил, показывал, как проверять плетение на целостность, как поправлять колья, если рыба расшатала горловину, и куда лучше переставить ту ловушку, которую снесло течением. Сурик впитывал каждое слово с жадностью, от которой становилось и смешно, и немного совестно, потому что до сих пор никто не удосужился показать мальчишке таких простых вещей.

Впрочем, мне‑то тоже никто не показывал, сам разобрался, ещё когда жил впроголодь и каждый пойманный карасик казался подарком судьбы. Теперь Сурик научится, и если вдруг что, с голоду не пропадёт. В крайнем случае будет как я поначалу: ловить, коптить и продавать, а что не купят, кушать самому. Ну и с матерью делиться, конечно.

– Ладно, давай научу тебя рыбу коптить, – усмехнулся я, вспоминая, как это было в первые недели, когда свежепойманный сом казался праздником, а запах ольхового дыма из коптилки заставлял слюни течь ручьём. Потом завертелись стройки, вышки, контракты, и стало не до рыбалки. Сейчас тоже не до неё, но ускорить остывание горнов не получится при всём желании, так что нечего коптилке простаивать.

Вернулись домой, и я наконец смог опробовать борновский подарок в деле. Рукоятка легла в руку удобно, тяжесть приятная, лезвие тоже внушает уважение, относительно широкий обух позволяет упереться обеими руками при нужде. Для дранки и для разделки рыбы лучше не придумаешь, да и вообще, по хозяйству пригодится.

Выпотрошили улов быстро, я показывал, Сурик повторял, и хотя первого ерша он распотрошил так, будто пытался вывернуть его наизнанку, к третьему движения стали заметно увереннее. Хорошенько просолили, выложили на камни у стены, чтобы рыба обветрилась, и занялись коптилкой.

Она немного развалилась за время простоя. Место, куда вставляется лопата, пошло трещинами и частично осыпалось, так что пришлось взять свежей глины из ямы, остатки там всегда есть, размять, размочить водой и замазать щели. Потом сходили с Суриком к ольшанику и настрогали щепы, насыпали на лопату, разожгли, и через четверть часа из‑под крышки уже поднималась тонкая струйка ароматного дыма.

Сели рядом и просто сидели. Вечер опустился на деревню тёплый, тихий, с первыми звёздами на потемневшем небе и стрёкотом сверчков из‑под стены. Я наслаждался этой тишиной, редкой и оттого особенно ценной, а Сурик жался к стене дома и то и дело косился на лиственницу. Деревце стояло смирно и агрессии не выказывало ни малейшей, но Сурик явно не спешил ему доверять, и я, в общем‑то, его понимал. Почему лиственница перестала нападать, я и сам толком не знал. Эдвин что‑то с ней сделал? Дал какой‑то разум? Ладно, не собирался об этом думать, и не буду.

– Мой отец, – негромко начал Сурик, глядя на звёзды, – когда ещё был жив, брал меня иногда в лес. Не на охоту, на охоту мне рано было, а так, показывал всякое. Растения, которые можно есть, грибы, которые нельзя, ягоды, от которых живот пучит. Говорил, что если знаешь лес, лес тебя прокормит, а если не знаешь, лучше и не суйся.

Голос у него был тихий и какой‑то светлый, как бывает, когда человек вспоминает что‑то хорошее и не боится, что воспоминание причинит боль. Рассказывал без подробностей, по‑детски, обрывками: вот тут отец нашёл берлогу барсука, вот тут показал, как отличить съедобный корень от ядовитого, вот тут рассказывал про тварей, которые водятся в чаще и от которых лучше бежать не оглядываясь. Простые истории, и Сурик так улыбался, рассказывая их, что перебивать не хотелось, даже когда он путал последовательность событий и сам себя поправлял на полуслове.

Я молча лежал рядом с коптилкой, слушал и смотрел на звёзды. Отец Сурика был стражником и погиб пару лет назад, это я узнал еще от Борна, а сам Сурик об этом старается не говорить лишний раз. Мальчишка с тех пор крутится сам, мать еле на ногах держится, и эти вылазки в лес, похоже, одно из немногих светлых пятен в его памяти. Ничего не ответил, просто лежал и слушал, потому что иногда человеку нужен не собеседник, а пара ушей и тишина вокруг.

Потом рыба приготовилась, хотя, по совести, немного передержали. Разломили пополам одного сомика, который оказался покрупнее остальных, и принялись за еду. Получилось вполне неплохо, хотя просолился он не до конца и в серединке отдавал пресноватой речной водой, но для первой рыбы после долгого перерыва и это праздник.

Кожу и немногочисленные кости Сурик машинально скинул к лиственнице, и та корешками ухватила подношение и утянула под землю с деловитой расторопностью, будто только этого и ждала. Кормить её оказалось даже забавно, так что я присоединился к процессу, все‑таки ей тоже надо чем‑то питаться. А вот гнубискус пусть обходится дождевой водой и эдвиновскими удобрениями. Стоит бесполезный, одни проблемы от него, а толку ни на грош.

– А я и думаю, чего это тут такое происходит! – голос прилетел из темноты так неожиданно, что Сурик подпрыгнул на месте и едва не опрокинул коптилку. – Дурни бестолковые, вы ещё и кормить её удумали?

Из кустов выбрался Эдвин, взъерошенный, с заплечной сумкой, позвякивающей склянками, и ткнул пальцем в хвост сомика, который лиственница прямо на наших глазах деловито утягивала корешками под землю.

– Ну так она тоже кушать хочет, – я пожал плечами. – Не от жадности же кормим, от широты душевной.

– Ладно этот дурак, – Эдвин кивнул в мою сторону и посмотрел на Сурика, – но ты‑то зачем мою лиственничку этой дрянью потчуешь?

Травник подбежал к деревцу и зашарил в сумке, явно намереваясь достать одну из своих знаменитых склянок, от запаха которых в радиусе двадцати шагов начинают слезиться глаза у всего живого, кроме самого Эдвина.

– Слушай, Эдвин, – я поднял ладонь, останавливая надвигающуюся катастрофу, – вот пока ты не открыл свои пахучие пузырьки и не испортил всей деревне аппетит, иди сюда и попробуй, что у нас за дрянь.

Положил на камень небольшую копчёную форельку, золотистую, с тёмной корочкой по бокам и запахом, от которого у голодного человека ноги подкашиваются сами. Эдвин поначалу набычился и, судя по выражению лица, уже прикидывал траекторию навозного броска, но до ноздрей донёсся запах, и траектория резко изменилась.

Подошёл к камню, наклонился, понюхал. Подозрительно покосился на нас обоих, будто подозревал подвох, и снова уставился на рыбу.

– Ладно, может и не совсем дрянь… – прищурился Эдвин и, ко всеобщему изумлению, пошёл к ведру с водой, зачерпнул и начал мыть руки. Я даже моргнул пару раз, потому что по внешнему виду травника никогда бы не подумал, что он вообще знаком с этой процедурой.

Эдвин покушал молча, сосредоточенно, обгладывая форельку до костей, и любой кот позавидовал бы такой аккуратности. Лицо при этом не подобрело ни на волосок, губы оставались поджатыми, а взгляд из‑под бровей по‑прежнему обещал неприятности каждому, кто посмеет прокомментировать происходящее.