Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

Доел, снова сполоснул руки, и даже не поблагодарив, подошёл к лиственнице. Достал из сумки что‑то мелкое, завёрнутое в лист, и положил у корней. Деревце тут же ожило, корешки выползли из земли, ощупали подношение и утянули его вниз с мягким шуршанием.

– Вот это она кушает, – назидательно произнёс Эдвин, – а не вашу костистую гадость. Хотя костистая гадость… – он замолчал на секунду, облизнул губы и с неохотой добавил: – Для людей, конечно, ничего, терпимо. Почти съедобно даже.

Высшая похвала от Эдвина, и я решил принять её как комплимент, потому что если ждать от травника настоящего комплимента, состаришься раньше, чем дождёшься.

– Деда Эдвин! – Сурик поднял руку и дождался, пока старик хмуро кивнет, – А можно вопрос? Вот просто представим такое, что лиственница скушала хлебушек… Ей же от этого плохо не будет? – паренек замялся и покраснел так, что в сумерках это было заметно даже без огня.

– А ты к чему это, паршивец, спрашиваешь? – прищурился Эдвин.

– Ну… я ей хлебушек давал, – пробормотал он, втягивая голову в плечи. – Тайком, чтобы не бросалась…

– Хлебушек! – Эдвин воздел руки к небу с выражением крайнего страдания. – Плотоядную лиственницу кормят хлебушком! Ты бы ей ещё кашу сварил, с маслицем!

– Так она же перестала нападать… – робко вставил Сурик, и по голосу было слышно, что он и сам удивлён результатом.

Эдвин закрыл лицо ладонями и выпустил длинный сиплый выдох, в котором смешались возмущение, удивление и едва уловимый профессиональный интерес. Взгляд его заметался между Суриком и лиственницей, и лицо сделалось задумчивым, что для Эдвина явление довольно редкое.

– Хлебушком… – пробормотал он себе под нос, покачал головой и потопал прочь, даже не попрощавшись. Склянки в сумке звякнули на ходу, и через минуту шаги растворились в темноте.

– Ну вот, – я откинулся на спину и посмотрел на звёзды. – Зато теперь знаешь, как приручить плотоядное дерево. Хлебушком.

А зачем я тогда на эту сволочь столько деревьев валил? Мог бы хлеба притащить, глядишь, до сих пор делилась бы ветками.

Продрал глаза, когда небо за окном ещё даже не начало сереть. Тело слегка поднывало, но голова работала на удивление ясно, и первая мысль оказалась именно той, на которой заснул вчера вечером.

Формочки так и не слепил. Зато сделал кое‑что получше!

Перевернулся на бок, нашарил рядом с условной лежанкой кружку с водой и сделал пару глотков. За ночь глина в вёдрах отстоялась окончательно, причём не один раз, а дважды. Первый отстой снял ещё до полуночи, когда выходил проверить горны, слил верхнюю воду с мусором и песком, собрал среднюю фракцию в отдельное ведро и залил повторно. Второй раз процедил уже ближе к рассвету, когда не спалось и организм решил, что четырёх часов сна вполне достаточно для полноценной жизнедеятельности. Организм, конечно, врал, но спорить с ним бесполезно, проверено неоднократно.

Зато результат двойного отмучивания того стоил. Глина в ведре лежала нежная, шелковистая на ощупь, без единой песчинки, без единого комочка, и при сжатии в кулаке не прилипала к пальцам, а мягко обтекала их и даже частично возвращала форму, стоило разжать ладонь. Из такого материала можно лепить что угодно, от посуды до декоративных фигурок, но у меня на неё планы куда приземлённее и практичнее.

Рядом с ведром на плоском камне лежал кирпич. Не обычная кривая и косоглазая заготовка, а ровный, аккуратный брусок с чёткими гранями и прямыми углами, слепленный вчера перед сном и напитанный Основой до самых краёв. Повертел его в руках, осмотрел со всех сторон. Идеальный размер, удобный для кладки одной рукой, достаточно тяжёлый, чтобы ложиться в стену без лишнего раствора, и достаточно компактный, чтобы не трескаться при обжиге. Эталон, от которого и будем плясать.

Собственно, как только окончательно продрал глаза и плеснул в лицо холодной водой из половинки горшка, которая теперь исполняет роль ковша, этим сразу и занялся.

Взял эталонный кирпич, положил на ровный гладкий камень, и принялся за отстоявшуюся глину. Зачерпнул обеими руками, помял, покатал между ладонями, разминая до однородного податливого состояния. Глина после двойного отмучивания вела себя послушно, ни одного упрямого комка, ни одной жёсткой прожилки, и пальцы проходили сквозь неё без малейшего сопротивления.

Принцип изготовления формочки прост до безобразия, не зря же этим занимались еще в доисторические времена. Хотя, возможно, методы были слегка другие, но это не столь важно. В общем, берёшь эталон, посыпаешь пеплом, чтоб не липло, облепляешь его глиной с четырёх сторон, верх и низ оставляешь открытыми.

Всё, потом даёшь подсохнуть, снимаешь, и получается рамка точного размера, в которую потом трамбуется сырая глина для новых кирпичей. Кладёшь формочку на ровную поверхность, набиваешь глиной, утрамбовываешь, разглаживаешь верх мокрой ладонью и вытряхиваешь готовую заготовку на просушку. Вот и вся премудрость, если не считать десятка мелочей, о которых узнаёшь только в процессе и каждая из которых способна испортить результат, если о ней забыть.

Обрезал излишки борновским ножом, подровнял стенки и вылепил по бокам две аккуратные ручки, за которые формочку удобно поднимать и переворачивать. Осмотрел результат и остался доволен, потому что получилось ладно, крепко и по размеру совпадает с эталоном до мелочей.

Вот только дальше началось самое интересное. Накопитель нужно куда‑то спрятать, а прятать его на глиняной формочке примерно так же просто, как прятать синяк на лбу. Если расположить внутри, видно почти так же, как и снаружи, любой мало‑мальски внимательный человек заметит процарапанные борозды и начнёт задавать вопросы, на которые у меня нет убедительных ответов. Снаружи тем более нельзя, потому что снаружи видно вообще всем, включая Сурика, Хорга, и кого бы там ни прислал староста в помощь.

Крутил почти готовую формочку в руках, осматривал с разных сторон, прикидывал и так и эдак, пока взгляд не упал на ручки. Нижняя часть ручек при работе утоплена в глину или прижата к поверхности стола, никто туда не заглядывает, да и незачем. Вот туда и начерчу, по одному символу на каждую ручку, мелко, неглубоко, и даже если кто‑то случайно перевернёт формочку, примет за случайную царапину.

Полез за корзиной Гвигра, которая по‑прежнему лежала под навесом, заботливо прикрытая тряпицей от дождя и любопытных глаз. Достал, перевернул, нашёл наименее повреждённый символ и принялся копировать. Знак не самый сложный, чем‑то отдалённо напоминает латинскую букву Р, только с загнутым хвостом и парой дополнительных чёрточек, которые при беглом взгляде кажутся декоративными, а на деле, похоже, отвечают за направление потока Основы.

С первого раза получилось откровенно паршиво. Борозды неровные, одна линия ушла вкось, и когда пустил по ним Основу, энергия предсказуемо растеклась в стороны, даже не попытавшись задержаться. Стёр, разгладил глину и начал заново. Второй раз вышло чуть лучше, по крайней мере поток не рассеялся мгновенно, а прошёл по руне до середины, прежде чем свернул не туда и ушёл в воздух. Зато я увидел, куда Основа стремится на самом деле, и немного скорректировал маршрут.

Третья попытка, четвёртая. На четвёртой что‑то наконец щёлкнуло, линии легли почти правильно, поток прошёл от начала до конца без крупных утечек, и в глубине символа затеплилась слабая искорка удержанной энергии. Не фейерверк, прямо скажем, скорее огарок свечи в тёмной комнате, но огарок, который не гаснет. Решил больше не тратить время, лучше всё равно вряд ли получится, навык пока сырой и требует практики, а практика требует Основы, которая не бесконечная.

И почему всё время кажется, что я упускаю какую‑то деталь? Символ довольно простой, всего несколько линий, а результат раз за разом выходит посредственный. Может, дело не в точности копирования, а в чём‑то другом, в самом материале, в глубине борозд, в скорости нанесения? Ладно, отложим философию на потом, формочки сами себя не слепят.