Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав

Видел и слышал всё — каждое слово, каждый шорох, но пошевелиться не мог. Пальцы не двигались. Шея не поворачивалась. Глаза смотрели туда, куда смотрели, и я не мог их отвести.

Трещина положил сухую ладонь мне на горло. Подержал. Переместил на грудину, надавил. Убрал руку.

— Окостенел, — сказал он.

Кто-то из Псарей переступил с ноги на ногу.

— Чего?

— Окостенел, говорю. Мгла схватила. Тело перестроилось наполовину и встало. — Трещина наклонился ниже. — Бывает, когда прорыв не проходит до конца. Мышцы каменеют, нервы глохнут. Сознание на месте, а тело отключается. Нехорошо это, — добавил после паузы.

Я лежал. Смотрел на его лицо снизу вверх и думал: я всё слышу, я здесь, просто не могу пошевелиться.

Как в том случае, про который читал когда-то. Сонный паралич, только наоборот. Не мозг проснулся раньше тела, а тело вырубилось, пока мозг работал. Осознание при полной неподвижности. Был такой синдром, название вылетело из головы, что-то на «л». Люди лежали в больницах неделями, глаза открыты, сознание на месте, а все вокруг думают — овощ.

Трещина выпрямился. Обвёл взглядом площадку.

За его спиной видел Червей. Стояли полукругом, мокрые после Мглы, лица серые в сумерках. Репей там, во втором ряду, и на его роже сидела ухмылка, которую тот даже не пытался спрятать. Тихоня стояла ближе, чем остальные, губы сжаты в белую полоску, руки стиснуты в кулаки вдоль тела. Шило выглядывал из-за чьего-то плеча.

Псари хмурились. Один скрестил руки на груди, второй смотрел на Трещину, ожидая приказа.

— На Средний его, к Костянику, — сказал Трещина. — Живо. Если по дороге оклемается, хорошо. Если нет…

Старик не договорил, пожевав дёснами.

Меня подхватили. Двое Псарей, по одному с каждой стороны, руки подцепили под мышки и под колени. Понесли. Голова запрокинулась, и я видел перевёрнутый мир: удаляющуюся площадку, фигуры Червей, которые стали меньше. Трещину, стоявшего на кромке со скрещенными руками. Лиловую полосу Мглы за его спиной.

Ступени. Каждый шаг отдавался толчком в позвоночник. Псари пыхтели, переговаривались коротко.

— Тяжёлый, зараза. Для дохляка.

— Кости. Закалка набухла, а прорыв не прошёл. Видал такое на южном?

— На южном они дохли.

— Этот пока дышит.

Бараки Нижнего яруса проплыли мимо. Серые доски, просевшие крыши, верёвки с тряпьём. Запах кислятины и горелого мха. Всё знакомое, всё видел каждый день месяц подряд, а сейчас, снизу вверх, в перевёрнутом ракурсе, казалось чужим.

Подъём стал круче. Ступени уже, камень глаже. Загоны.

Рык — глухой, утробный, пробивший воздух откуда-то справа. Потом второй, тоньше и злее. Я скосил глаза, насколько позволяла запрокинутая голова. Клетки, ряд за рядом, тёмные прутья, тёмные тела за ними. Запах серы, мочи и старого мяса. Где-то там, в одной из этих клеток, Искра. Лежит, ест по команде, ждёт.

Рык повторился. Другой зверь, крупный, судя по глубине звука. Каменный, может быть.

Потом увидел людей.

Четверо. Нет, пятеро. Шли по проходу между загонами навстречу, и Псари, несшие меня, молча прижались к стене, освобождая дорогу.

Двое впереди были одеты в чёрное. Длинные плащи с высокими воротниками, хорошая кожа, не клановская, не местная. Один высокий, худощавый, с коротко стриженной головой. Второй шире, ниже, борода убрана в косу. Оба шли так, как ходят люди, привыкшие, что перед ними расступаются.

За ними, чуть позади, двигались трое в кожаных куртках с железными браслетами на запястьях. Три зубца на каждом. Железные Руки. Я узнал Пепельника по его сутулой фигуре и по погонялке, которую он всегда держал вдоль ноги. Двое других были мне незнакомы.

Группа прошла мимо, не обратив на мой свисающий труп никакого внимания. Один из людей в чёрном говорил что-то негромко, и Пепельник кивал, наклонив голову.

Псари двинулись дальше, как только проход освободился. Ещё ступени. Ещё подъём. Мимо арены, пустой и гулкой, с запахом старой крови, впитавшимся в камень. И вот уже Средний лагерь. Каменные постройки, кузня с красным отблеском в дверном проёме, корыта для водопоя.

Я напряг мышцы. Все разом, от шеи до пальцев ног, послал команду по каждому нерву, который помнил. Сожмись. Двигайся. Хоть что-нибудь.

Ничего. Тело лежало в руках Псарей, как мешок с камнями. Тёплый мешок с бьющимся сердцем. Я чувствовал их пальцы на рёбрах, чувствовал холод воздуха на лице, чувствовал, как капля пота ползёт по виску. Всё чувствовал, но между «чувствую» и «двигаюсь» лежала стена, как та пробка под рёбрами, которая не пустила прорыв.

Конфликт идентичностей, сказала Система. Сознание оператора не интегрировано с телом.

Два человека в одной голове. Сергей и Аррен. Я пытался быть обоими и не стал ни тем, ни другим до конца. Тело Аррена хотело прорваться, а сознание Сергея не пустило. Или наоборот. Сейчас не разберёшь. А может вообще дело было совсем не в этом.

Дверь Лекарьской открылась со скрипом. Внутри прохладнее, темнее, и запах трав ударил в нос сразу, густой и горький. Псари протиснулись боком через узкий проём, задев моим плечом косяк, и понесли вглубь, мимо пустых коек, мимо верстака с плошками и ступками. Положили на крайнюю лежанку. Сено кольнуло затылок через тонкую ткань тюфяка.

— Окостенел, — сказал один из Псарей. — Во Мгле. На прорыве.

Шаги тяжёлые и шаркающие. Костяник вышел из дальнего угла, вытирая руки о передник. Лицо заспанное, щёки обвисли, но глаза уже цепкие и рабочие. Подошёл, наклонился. Пальцы легли мне на шею. Оттянул веко пошире, посмотрел зрачок.

— Перед прорывом сколько в Пелене стоял?

— Почти полтора глотка.

Костяник выпрямился. Лицо потяжелело.

— Рано ему столько. О чём Трещина думал вообще?

— Так он сам не выходил. Гонг уже был, четвёртый, а этот всё сидел. Трещина послал вытаскивать.

— А Трещина сколько ему сверху накинул?

— Полглотка. Да ладно тебе, Костяник, чего ты из-за него рычишь.

Костяник посмотрел на Псаря молча, секунды три. Псарь переступил с ноги на ногу.

— А ты с Рукой потом говоришь, если что? Тебе, может, не передавали. Трещине передавали точно. Рука приказ дал, чтобы с этим парнем ничего не случилось. Слыхал, как он Грозового утихомирил?

— Ну слыхал.

— Ну вот. Ладно. Иди уже.

Шаги. Дверь скрипнула и закрылась. Тишина. Только капля где-то в углу.

Костяник вернулся и сел на табурет рядом с койкой. Я видел его лицо, круглое, в жёлтом свете масляной лампы, и морщины на лбу, глубокие, как борозды.

— Знаю, что слышишь, — сказал негромко. — Видел таких. Глаза живые, а тело стоит. Всё нормально. Поправим.

Помолчал. Почесал лысину.

— Но ты мне помоги. Держись. Сознание сейчас начнёт расплываться, как масло по воде. Это нормально при окостенении, тело тянет мозги за собой, хочет отключить всё разом. Не давай. Найди точку. Мысль какую-нибудь, воспоминание, хоть что. Вцепись в неё зубами и не отпускай. Понял? Ну, моргни, если понял.

Я не моргнул, не смог.

— Ладно. Считаю, что понял.

Мужчина поднялся. Заскрипели доски под ногами. Звякнула склянка, другая. Что-то посыпалось, сухо, как песок по жести. Зашуршала ткань. Запахло чем-то острым, хвойным, с привкусью горелого.

Сознание сужалось. Костяник не соврал. Мир, который секунду назад был чётким, потолок, лампа, пятно сырости в углу, стал мягче по краям. Контуры расплывались, звуки отдалялись, будто кто-то медленно заворачивал голову в вату. Не больно, а даже приятно, если честно. Хотелось отпустить, расслабиться, уплыть.

Найди точку. Держись.

Кто были те люди в чёрных плащах? У загонов, с Пепельником. Не кланские, одежда слишком хорошая. Имперские? Зачем здесь?

Голос Костяника долетел издалека, словно через толщу воды. Лекарь возился у верстака, бормотал себе под нос, и слова выплывали обрывками.

— … Грозовой твой приглянулся имперцам. Забирать собираются. Только Глава держит, сам не знаю зачем. Может, цену набивает. Может, ещё что…