Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав

Как ему объяснить? Брат из другой жизни, из другого мира. Мальчик, который провалился под лёд на пруду за огородами, потому что я не пошёл с ним. Не скажешь такое вслух, ни здесь, ни где-либо.

Молчал.

— Не хочешь говорить, — Костяник кивнул. — Оно и понятно. Мгла не дурочка, самое гнилое достаёт. Такое, чем и делиться-то не захочешь. — Он помолчал. — А всё-таки. Если скажешь, помочь смогу. Точнее.

Я закашлялся сухо и коротко. В горле ещё жгло от порошка.

Про Кольку нельзя, но есть другое. Воспоминание Аррена, которое лежало рядом, в той же папке, с тем же привкусом. Мальчик стоит на обзорной площадке. Серебристое тело дрейка в небе, и вдруг оно начинает вращаться, как сломанный лист, и падает. Мать. Удар о скалы, который он не слышал, но почувствовал.

Похожая параллель. Другой мир, другой мальчик, та же дыра внутри.

— Мать, — сказал я. — Вспомнил, как она разбилась. На дрейке. На моих глазах.

Костяник кивнул медленно и тяжело, как кивают люди, которые слышали подобное много раз.

— Ясно. Вот оно что. — Он потёр колено. — Такие вещи, Падаль, они как корень, который вокруг кости обвился. Живёшь с ним, привыкаешь, думаешь, это часть тебя. А потом тело хочет вырасти, а корень не пускает. Сила, закалка, новый круг — это новая жизнь, а та боль тянет назад, в старую. И пока она сидит, ты между ними, ни туда ни сюда. Как сегодня.

Мужчина замолчал. Потом повернулся, достал из-за пазухи мятый платок, высморкался. Убрал.

— Я тебе технику дам. Она не моя, не кланская, вернее, в клане её тоже знают, но пользуются в основном те, кто повыше. Кнутодержатели, Руки. Простым Червям не рассказывают, потому что толку мало, у большинства духа не хватает. А идёт она из старых времён, от первых укротителей, которые в Пелену ходили без Горечи и без страховки. Им приходилось чистить голову самим, иначе Мгла их жрала.

Он наклонился ближе.

— Слушай. Берёшь это воспоминание, то, которое держит — не отгоняешь, не прячешь, а наоборот впускаешь целиком, со всем, что в нём есть. С болью, с виной, со звуком, с запахом. Впускаешь в лёгкие, как впускаешь Мглу при купании. Набираешь полную грудь. А потом выдыхаешь медленно, через зубы, и с выдохом отпускаешь. Память останется, а ты отпускаешь хватку. Ту силу, которой оно тебя держит. Понял?

— Понял.

— Если дух крепкий, быстро уберёшь. За день, за два. А если не готов… — он развёл руками, — так и останешься Червём с окостенением при каждом серьёзном погружении. Видал таких. Ничем не помочь, кроме как самому через себя перешагнуть.

Он поднялся.

— Ложись. Укройся. Полежи. Потом подойду, посмотрю, как ты. Пока отдыхай.

Я лёг. Одеяло, жёсткое и колючее, скомкал под головой вместо подушки. Тело было слабым и пустым, как после долгой болезни, мышцы подрагивали мелкой дрожью. Костяник ушёл в дальний угол, и стало тихо. Лампа чадила. Капля в углу стучала. Больше в Лекарской никого не было.

Лежал.

Колька.

Шесть лет мне было. Зима. Пруд за огородами, лёд голубой и тонкий. Колька в валенках, шапка набекрень, нос красный, глаза горят. «Серый! Пошли! Там нора какая-то, или гнездо, фиг знает, пошли посмотрим!» И побежал. А я стоял. Варежка мокрая, пальцы замёрзли, домой хотелось. Стоял и смотрел, как он бежит по льду, и ничего не сделал. Хруст. Всплеск. Тишина.

Тридцать два года. Тридцать два года с этим хрустом внутри. Психолог объяснял, что вины нет, что шестилетний ребёнок не мог ничего изменить. Я знал это. Головой знал, всегда знал, разложил по полочкам, назвал правильными терминами. Детская травма. Вина выжившего. Проекция.

А тело помнило хруст. И в каждом вольере, перед каждым зверем, который боялся и не доверял, я сидел и ждал. Терпеливо, часами. Потому что один раз не стал ждать, один раз не пошёл, и это стоило жизни. Вся моя профессия, вся моя терпеливость, весь мой дар сидеть неподвижно, пока зверь не сделает первый шаг, всё это росло из одного корня. Из хруста льда на пруду за огородами.

Триггер. У каждого зверя есть триггер, точка, от которой он схлопывается, уходит в защиту, перестаёт функционировать. У волчицы это был звук цепи, у тигра — запах спирта, у льва — крик. Я двадцать лет искал чужие триггеры и снимал их. А свой носил, как камень в кармане, привычный и незаметный, пока не попал сюда, и Мгла достала его со дна.

Разве мне нужно это здесь? В другом мире, в другом теле, в другой жизни? Разве нужен мне этот хруст, который не даёт телу Аррена стать тем, чем оно может стать? Который держит прорыв на девяноста девяти процентах и роняет меня на мокрые камни?

Нет, не нужен.

Я перевёл дыхание, устроился удобнее, насколько позволяла слабость и закрыл глаза.

Нужно быстрее. Нужно прорваться, получить доступ к загонам, к Искре, и убраться отсюда. Имперцы ходят у клеток. Грозового хотят забрать. Времени нет. Вообще нет. Каждый день, который я лежу здесь с незавершённым прорывом, дрейк сидит за прутьями и ждёт. А я обещал.

Колька.

При мысли о том, чтобы отпустить, внутри всё сжалось, как кулак, который стискивали тридцать два года и который забыл, как разжиматься. Сопротивление было физическим. Мышцы живота напряглись, горло перехватило, и захотелось свернуться на боку, подтянуть колени к груди и закрыться.

Но, кажется, это нужно сделать здесь и сейчас. Сейчас, пока тело размягчено питьём Костяника, пока стены внутри тоньше обычного, пока есть щель, в которую можно протиснуться.

Я вдохнул.

Впустил целиком. Пруд, лёд, валенки, красный нос, шапку набекрень, голос — «Серый, пошли!», хруст, всплеск, тишину после. Мокрую варежку. Холод в пальцах. Стоящего шестилетнего мальчика, который смотрел на дырку во льду и не понимал, что произошло. Крик матери из дома. Соседей с верёвкой. Тело, которое нашли через сутки. Похороны, на которые его не взяли, потому что маленький. Тридцать два года потом.

Всё это вошло в лёгкие, как входила Мгла при купании. Тяжело, горько, с привкусом железа и слёз. Заполнило грудь до отказа.

И я выдохнул медленно, через сжатые зубы, как учили Гарь и Костяник. Живот к хребту, рёбра внутрь, воздух наружу, тонкой струйкой, долгой, бесконечной.

С выдохом уходил не Колька. Колька оставался. Восьмилетний мальчик с красным носом, который нашёл что-то на том берегу и побежал смотреть, потому что ему было восемь и мир был огромным и интересным. Он оставался.

Уходила хватка.

Глава 23

Три дня в Лекарьской.

Тело лежало на жёсткой койке, слабое и пустое, как бурдюк, из которого выпустили воздух. Мышцы подрагивали при каждом движении. Даже сесть стоило усилий, от которых темнело в глазах. Костяник приходил дважды в день, щупал шею, заглядывал в зрачки, ронял что-нибудь вроде «живой ещё, и то ладно» и уходил к своим ступкам.

Я занимался одним. Техника, которую мужик дал, работала. Вдох, полная грудь, впустить всё целиком, до последней детали. Выдох через зубы, длинный, медленный, и с выдохом отпустить хватку. Память остаётся, а сила, с которой она держит тебя за горло, уходит.

Колька ушёл первым. На второй день, утром, лёжа на спине и глядя в потолок с пятном сырости, я впустил его в последний раз. Пруд, лёд, валенки, красный нос. «Серый, пошли!» Хруст, всплеск, мокрая варежка — впустил целиком и выдохнул, долго, через сжатые зубы, пока живот не прижался к хребту и в лёгких не осталось ничего. Колька остался. Восьмилетний пацан с горящими глазами, который нашёл нору на том берегу. Он остался, а тридцать два года вины за то, что стоял и не пошёл, выдохнулись с воздухом и не вернулись.

Потом взялся за Аррена.

Его боль лежала рядом, в том же месте под рёбрами, и была другой. Чужой по форме, но знакомой по весу. Мать на серебристом дрейке. Небо. Тело в воздухе, закрутившееся, как сломанный лист. Восьмилетний мальчик на обзорной площадке, который смотрел и не понимал — удар о скалы, которого не слышал, но от которого дрогнула гора.

Вдох. Впустить. Площадку, ветер, серебристую чешую в небе, момент, когда всё пошло не так. Восьмилетние глаза, в которых мир переломился надвое. Выдох длинный и ровный.