Укротитель Драконов (СИ) - Мечников Ярослав

Потом яйца — три ритуала. Первое, тёплое и гудящее, под ладонями тринадцатилетнего Аррена, и тишина в ответ. Второе, через год, и та же пустота. Шаманка, качающая головой. «Не твоё, мальчик.» Третье, последнее: тишина, отведённые глаза, замолкающие разговоры. Ясень, избегающий его взгляда.

Вдох. Выдох.

К вечеру второго дня я лежал пустой и лёгкий. Пробка под рёбрами, которая сидела там неделями, стала тоньше. Я чувствовал её, но она больше не давила на каждый вдох, не упиралась в диафрагму каменным кулаком.

На третий день я мог ходить медленно, держась за стену. Костяник заставил съесть миску каши с жёлтым горцем и выпить двойную Горечь. Тело приняло без судорог, только жар прокатился по рёбрам и ушёл.

Вечером в дверь Лекарьской постучали. Скрип петель, и в проёме появился Трещина.

Старик окинул меня взглядом. Я сидел на койке, ноги на полу, руки на коленях. Рубаха мокрая от пота, но спина прямая.

— Слышал, ты тут корни рвал, — сказал Трещина.

Я посмотрел на него.

— Костяник показал. Технику.

— Знаю, какую. — Трещина прошёл внутрь, привычно переваливаясь на кривых ногах. Сел на табурет напротив. — Отпускание. Старая штука. Думал, только Руки её ещё помнят, да и те через раз. А ты, значит, за три дня.

Он пожевал дёснами.

— Червям я про неё не рассказываю. Без толку. Скажешь им: впусти боль и выдохни, они посмотрят как на дурака. Подумают, мол, хрень, мол, зачем мне это, мол, лучше ещё круг пробежать. Сути не ухватят. Гарь делал. И те двое, что с ним на охоту ушли. Больше никто из последних выводков не потянул.

Помолчал.

— Ладно. Вставай. Пелена ждёт.

Я посмотрел на Костяника. Лекарь стоял у верстака, вытирая руки о передник. Встретил мой взгляд и кивнул коротко.

— Иди. Тянуть нечего. Тело у тебя застряло между стадиями. Прорыв начался и не закончился, кости наполовину перестроились, кровь наполовину загустела. Если сейчас не дожмёшь, может так и остаться. Неделя, две, и тело привыкнет к этому половинчатому состоянию, закостенеет в нём навсегда. Ни назад, ни вперёд. И нянчиться тут с тобой никто не станет, Падаль. Койка нужна.

— Понял, — сказал я и встал.

Ноги держали, но шатало.

Трещина развернулся к двери.

Площадка для купания выглядела как всегда. Каменный уступ, мокрый и скользкий от маслянистого налёта. Лиловая масса внизу, медленно дышащая, выпускающая языки к кромке. Строй Червей, серые фигуры на фоне серого камня.

Я увидел Репья сразу.

Парень стоял в первой шеренге, по центру. Руки скрещены на груди, подбородок чуть задран, плечи развёрнуты. Поза, которую я видел у Гаря каждый день на протяжении месяца. Копия, снятая неопытной рукой: слишком напряжённые плечи, слишком задранный подбородок. Гарь носил это на себе естественно. Репей надел, как чужую куртку.

Рядом с ним, чуть левее, стоял коренастый с квадратной челюстью. Имени я не знал, из старожилов, круг третий или на подходе к нему. Смотрел перед собой тяжёлым, неподвижным взглядом. По другую сторону строя, ближе к краю, видимо ещё один претендент на пустое место Гаря. Жилистый, длиннорукий, с рваным ухом. Тоже встал чуть впереди остальных, чуть шире расставил ноги.

Стая без вожака. Три кандидата, прощупывающих друг друга и строй.

Трещина подвёл меня к левому краю шеренги. Кто-то из Червей повернул голову. Шёпот прошёл по строю, как ветерок по траве.

— … опять его притащили…

— … на прорыве-то застрял, видал? Окостенел, говорят, в Пелене…

— … обычно из пробки не выбираются. Был один на южном, месяц лежал, потом списали…

Я встал в строй. Ноги гудели. Заточка за поясом. Шило оказался справа, на полшага позади. Покосился на меня, кивнул быстро и отвернулся.

Тихоня стояла через двоих. Смотрела перед собой.

Трещина вышел на кромку, постоял спиной к строю, глядя на Мглу. Повернулся.

— Четыре гонга, — сказал он. — Как тогда. Первый круг выходит на первый. Второй на второй. Третий на третий. Четвёртый, — выцветшие глаза нашли меня, — для тебя, Падаль. Задача та же. Пробить пробку и прорваться. Если усвоил то, что Костяник вбивал тебе три дня, должно пройти ровно. Тело готово, осталось головешке догнать.

Он обвёл строй взглядом.

— Закалённый, для тех, кто не понимает, это первая настоящая ступень. Тяжёлая. Больная. Но по сравнению с прорывом на Всадника она как подъём на холм рядом с подъёмом на хребет. Если из вас, обмылков, хоть один когда-нибудь Всадником станет, повезёт вашему выводку. Так что не скулить. Сегодня все стоят на полглотка дольше положенного. Падаль стоит почти на глоток сверху.

Я сглотнул. Это пять минут сверх нормы. При том, что норма для моего круга, три минуты, уже выворачивала наизнанку. Значит, восемь минут в Пелене. С недозавершённым прорывом, после трёх дней на койке.

Внутри всё стянулось. Холод прошёл по рёбрам, и мышцы живота сжались сами, рефлекторно, как перед ударом.

Молчи и дыши.

Черви зашевелились. Шёпот стал громче.

— Полглотка сверху? С какого…

— Трещина совсем озверел. На прошлой неделе четверых блевать вытаскивали, а теперь ещё дольше…

— Да ладно тебе, стой и молчи. А вон Репей-то, гляди, встал как главный. Посмотрим, простоит ли он свои лишние полглотка или обратно на карачках выползет.

Репей дёрнул шеей. Быстро, чуть заметно, как лошадь, которую укусил слепень. Челюсти сжались.

Трещина взял колотушку и пошёл к гонгу.

Гонг ударил.

Строй качнулся и двинулся вниз. Камень под босыми ступнями мокрый, скользкий от налёта. Первый шаг, второй. Лиловая масса внизу дышала, выпускала языки к ногам.

По щиколотку. Тёплое, вязкое, как густой кисель. Кожу обожгло покалыванием, знакомым и привычным.

По колено. Тяжесть навалилась на бёдра, и я перехватил дыхание. Вдох носом, живот вперёд. Пауза. Выдох через зубы, живот к хребту. Стержень в солнечном сплетении, горячий и плотный.

По грудь. Пелена сжала рёбра, и лёгкие заработали тяжелее, проталкивая воздух через горький слой, который заполнял всё вокруг.

Макушка ушла под поверхность.

Мир погас. Небо, камень, строй, голоса, всё отрезало разом, будто ладонью прикрыли уши и глаза одновременно. Осталась лиловая муть, давление на череп и гул из глубины. Низкий, утробный, вибрирующий в костях и в камне под ногами. Кто-то огромный ворочался там, внизу, в самой толще, и каждое его движение отдавалось дрожью, которая поднималась по ступням и уходила в позвоночник.

Вдох. Пауза. Выдох.

Я ждал.

Ждал мать Аррена на серебристом дрейке. Ждал Кольку с красным носом. Ждал Репья с ножом, который мерещился при каждом погружении последний месяц. Ждал голосов, шёпота, тёмных фигур на периферии.

Ничего.

Пелена гудела и давила. Тошнота подкатывала волнами. Комок под рёбрами пульсировал вяло, без прежней силы, но кошмаров не было. Тени мелькали на краю зрения, безликие контуры, и таяли, стоило скосить глаза. Ни одна не приближалась, ни одна не заговорила.

Запах горечи стал другим. Раньше чувствовал его носом, как чувствуют дым или краску. Сейчас горечь шла отовсюду. Через кожу, через закрытые веки, через ногти и зубы. Каждая пора впитывала её, и тело отзывалось на впитывание тяжестью в мышцах, как после многочасовой работы.

Вдох. Пауза. Выдох.

Прикрыл глаза на секунду. Собрал внимание в точку, в стержень под рёбрами, почувствовал его и тут же открыл. Правило Гаря: не закрывать глаза во Мгле — секунду можно, больше нельзя.

Стоял, дышали время тянулось, как сама Пелена. Гонга не было.

[Контроль: стабильный]

[Ментальная целостность: высокая]

[Блокирующий фактор: не обнаружен]

На периферии, далеко, за пределами видимости, что-то тянулось ко мне. Я чувствовал это, как чувствуешь чей-то взгляд в спину. Шёпот, похожий на движение пальцев по стеклу. Руки из темноты, протянутые и не дотягивающиеся. Мгла пробовала, искала крючки, за которые можно ухватиться, и не находила. За три дня на койке в Лекарской я выдернул их из себя, один за другим. Колька. Мать Аррена. Яйца. Вина. Стыд. Каждый крючок, за который она цеплялась раньше, ушёл с выдохом. Память осталась, а острия больше не было.