Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Мы пытаемся выбраться из королевства не только ради моего сердца, — сказала я. — Не только я сломана, не только меня нужно излечить. Нас много. И если твои отец и сестры не остановятся, таких людей станет еще больше. Не представляю, что́ нас ждет за пределами королевства, но там должны знать что-то, чего не знаем мы, и эти сведения спасут нас. И мы сможем привезти их сюда.

— Ты даже не знаешь наверняка, найдем ли мы что-нибудь полезное. И существует ли вообще эта целительница.

Как странно! Волшебник, кажется, упрашивал меня.

— Надо попытаться, — упрямо сказала я. — У нас получится. Я уверена.

Сильвестр пристально посмотрел на меня и перевел взгляд на банку.

— Я уверена, — повторила я. — К тому же, — я старалась говорить бодро, — я уже долго без него живу — и ничего.

— Твое сердце никогда больше не станет целым.

— Это еще неизвестно. Может, Уточная Ведьма сумеет помочь, когда мы до нее доберемся.

Волшебник вздохнул:

— Хорошо. Но я делаю это против воли.

Сильвестр взял протянутую банку. Я не почувствовала насилия над собой, мне не казалось, что происходило что-то неправильное, как когда банку держал король. Я даже почти успокоилась, видя, как мое сердце билось в руках волшебника. Может быть, это тоже было частью заклятия. Сильвестр снова вылез из кареты и зашагал к туману; на этот раз он нес мое сердце.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — заметил Корнелий.

— Я тоже.

Я снова завернулась в пушистое покрывало, и кот свернулся у меня на коленях, словно пытаясь утешить.

Не знаю, как именно Сильвестр творил заклинание. Вряд ли я бы это поняла, даже если бы он стал мне все объяснять по моей же просьбе. Это как объяснять рыбе, что такое воздух.

Снаружи ничего особенного не происходило. Мне уже случалось видеть, как Сильвестр время от времени проделывал какой-нибудь незначительный волшебный трюк, чтобы сотворить свои игрушки или огоньки. И даже для фокусов посерьезнее, происходивших у меня на глазах — когда он открывал дверь, например, — требовался всего лишь жест.

Но если Сильвестр прав и его отец действительно наложил особенно мощное и глубокое ограждающее заклятие, то разрушить его можно только силой, с какой выкорчевывают старое дерево, корни которого разрослись и превратились в город, полный улиц и закоулков.

Мы с Корнелием, прижав носы к хрустальному окну, смотрели, как высокая черная фигура Сильвестра направилась к самому краю тумана и остановилась, вскинув руки, словно волшебник пытался обнять его.

Из-за переменчивой дымки и тусклого утреннего света он казался вороном, который парил над снегом. Казалось, что туманные формы смешивались и колыхались, послушные движениям волшебника.

В одной руке Сильвестр держал банку, в которой плавало мое сердце. Я видела, как с нее паутинкой свисала тонкая серебряная цепочка. Волшебник стоял к нам спиной, и непонятно было, произносил ли он что-нибудь и какое у него выражение лица, но туман вдруг сделался белым и словно содрогнулся.

— Он что-то делает, — сказал Корнелий. — Чувствуешь?

— Нет. Ничего не чувствую.

Однако я поторопилась. Грудь свело болезненной судорогой; я охнула и завалилась назад. Корнелий отпрыгнул в сторону. Боль походила на ту, старую, от разлуки с волшебником, только еще сильнее. Может, я совершила ужасную ошибку, настояв на том, чтобы Сильвестр пустил в ход мое сердце? Может, я тем самым подписала себе смертный приговор?

— Туман рассеивается, — сообщил Корнелий. Он стоял, упершись в окно передними лапами. — Как ты себя чувствуешь?

Я не смогла даже ответить ему. Лоб покрылся испариной. Я с усилием придвинулась к окну и прижалась к стеклу; от моего теплого дыхания на нем остались круги. Сильвестр опустил руки, и я увидела, что в банке, содержавшей до этого мое сердце, осталось только золотистое масло.

— Его больше нет, — с трудом выговорила я. Дыхание понемногу восстанавливалось.

— Смотри, — сказал Корнелий.

Туман рассеивался — не полностью, но в нем все-таки открылся тоннель, через который могла проехать наша карета. Сильвестр торопливо зашагал к нам; банка раскачивалась, свисая с его руки. Он распахнул дверь.

— Фосс? Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. Боль понемногу утихала. — На секунду… кольнуло. И все.

— Ты была права. Все получилось. Но нам надо спешить. Не знаю, долго ли продержится туннель.

Застоявшиеся волшебные лошади фыркнули и по мановению руки волшебника пустились вскачь. Я почувствовала, что руки и лицо снова согреваются, и только теперь поняла, какой холод охватил меня, пока Сильвестр творил заклинание.

Волшебник пристально смотрел на меня со своего сиденья, так и держа в руках банку. Мое сердце исчезло, и на его месте крутились какие-то темные ошметки, похожие на зависший в жидкости пепел.

Лошади мчались по сотворенному нами проходу; туман нависал над нами, поднимался с обеих сторон, зловеще завиваясь по краям, словно желая пролиться в карету и растворить нас. Корнелий снова устроился, подобрав под себя передние лапы, и встревоженно заурчал.

— Как по-твоему, он очень густой? — спросила я.

— Не знаю, — с готовностью ответил Сильвестр.

Туман пузырился и шипел по краям. Я закрыла глаза, но все равно ощущала, как этот страшный туман давил на нас со всех сторон.

— На что она похожа? — спросил Сильвестр. — Сердечная боль?

— Что?

— Ты же пережила сердечную боль несколько минут назад? Когда я истратил твое сердце на заклинание?

Я открыла глаза. Кожа волшебника на фоне темной меховой оторочки плаща казалась еще бледнее — спасаясь от холода, он поднял воротник, плотно обхвативший длинную шею. Вот бы потянуться, погладить ту малость белой кожи, которая осталась видна. Мне понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться, но руки, лежавшие на коленях, все равно подрагивали, словно готовые подчиниться. Меня снова окатила горячая волна стыда.

— На ад, — ответила я, вложив в эти слова больше чувства, чем собиралась. Волшебник чуть вздернул безупречную бровь. — Как будто тебе непрерывно хочется пить, а воды тебе не дают. Как будто у тебя внутри кровоточит, и ты каждую минуту понемногу умираешь. Как будто у тебя жар, который никак не спадает.

Взгляд Сильвестра оставался твердым, но голубые глаза потемнели. Я злобно глянула в глупое, бесчувственное, прекрасное, такое любимое лицо; мне захотелось ударить его.

— А хуже всего — стыд, — закончила я.

— Хуже всего — стыд. Не невыносимая боль?

— Именно. Да, я хорошая кухарка, умелый мясник и более чем знающий счетовод. Да, я сумела уйти из своей деревни, последовала за тобой в город — почти никто из моих знакомых этого не делал…

— А еще ты убила волшебницу, — прибавил Корнелий.

— Благодарю за напоминание. И все-таки мне, с моей внешностью, унизительно, что я влюбилась в тебя — с твоей внешностью, — и это унижение хуже всякой боли. Я бы с удовольствием выбрала страдать, а не любить, если бы только могла. Лучше бы я каждый день мучилась от боли, чем любила тебя.

— С твоей внешностью? — Волшебник с изумлением смотрел на меня.

Я вспыхнула. Я зашла слишком далеко.

— Но я всегда восхищался тобой, — сказал он. — Ты…

— Вижу солнечный свет! — провозгласил Корнелий.

При всей своей наблюдательности он понятия не имел о такте. Кот был прав: мы одолели последний участок тумана, и мир снова распахнулся, яркий и полный возможностей.

1 ярд = 0,91 м.

Глава 20

В глубине души я ожидала, что новое королевство будет разительно отличаться от нашего, так что испытала некоторое разочарование. Мы так бурно прорывались сюда, что я надеялась на столь же бурное прибытие, но нас встретила все та же трава, те же деревья, и все та же дорога тянулась перед нами и позади нас.