Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ) - Лакомка Ната

Вся в растрёпанных чувствах, я перешла мост через канал, подошла к остерии «Чучолино», где меня ждала Ветрувия, и первым делом отправилась во внутренний дворик, чтобы умыться и успокоиться. Плакать я не собиралась – ещё чего. Но было обидно. Дико обидно. Стоял там, глазами хлопал на свою Козу… Баран!..

– Апо, что с тобой? – во внутренний двор следом за мной запоздало влетела Ветрувия. – Как прошла встреча? Не получилось?

– Получилось, – ответила я, вытерев руки о передник и достав из-за корсажа расписку от Занхи. – Шесть тысяч долга уплатили, четыре ещё должны в рассрочку, и даже договорились о совместной торговле.

– Ты с этим толстяком?! – поразилась Ветрувия, приложив ладони к щекам.

– Он повезёт наше варенье в Рим и Милан, – сказала я, важно, стараясь не думать, как там сейчас Баран утешает Козу. – Если мы наладим поставки в столицу, сам Папа будет присылать нам заказы.

– В Рим?! – ахнула моя подруга. – Занха повезёт варенье в Рим? Как ты его убедила?

– Деньги, кариссима, деньги, – сказала я, потерев пальцами на манер мальчишки Фалько. – Там, где молчит разум, там громко говорит жадность. Но нам надо возвращаться. Надо продумать, что будем отправлять, подготовить упаковку. Хочу, чтобы наш товар узнавали сразу…

Всю дорогу до виллы я болтала, не умолкая, рассказывая Ветрувии, как прошла встреча с Занхой и какие у меня грандиозные планы на это сотрудничество.

– Мы выйдем совсем на другой уровень, – говорила я с воодушевлением, – и если сейчас к нам едут из окрестных деревень и городов, то со временем поедут из Милана, из Рима, подкопим денег и откроем лавку в Риме! Будешь там управляющей! Только сначала надо научиться считать и писать, чтобы тебя не обманули.

Ветрувия слушала молча, глядя на меня во все глаза, и не перебивала ни полусловом.

Кроме обсуждения планов, я успела спросить у неё о своей семье, вернее – о семье Апо, и когда мы доехали до виллы, я совсем выдохлась. Поручила Ветрувии проверить работу синьоры Чески и остального семейства, а сама убежала в дом и зачем-то принялась переставлять посуду на полках. Не хотелось никого видеть, ни с кем не хотелось говорить.

Со временем я успокоилась и занялась вареньем, подбирая горшки, которые выдержат поездку в Рим, и подсчитывая, сколько надо заказать горшков у маэстро Павони.

К вечеру я уже познала дзен и даже убедила себя, что глупо злиться на Марино, если он остался верен своей невесте. Будь я на месте Козы, понравилось бы мне быть брошенной у алтаря? Женщины совершают глупости и без причины, а тут, вроде, и причина была.

Я даже начала напевать на русском, потому что душа просила, да и дому нравилось. Расставила горшки, пошла проверить, сколько осталось пергаментной бумаги, и когда обернулась, увидела на пороге кухни адвоката Марино Марини.

Глава 26

Глупенькое сердце сразу тенькнуло – так и затрепетало с радостью и надеждой, но я по выражению лица адвоката поняла, что приехал он не с предложением руки и сердца. Он стоял очень прямо и так же прямо смотрел на меня, но во взгляде было не безумие вызова, не пламя сожжённых мостов, а… какая-то холодная, звёздная пустота.

Он молчал, ничего не говорил, просто глядел на меня. Поэтому и я молчала тоже. Потому что заговаривать в подобной ситуации было не о чем. Что я могла спросить? Как ваша невеста, синьор Марино? Не стало ли ей плохо? Может, предложить лавровишнёвых капель? Это глупо. А он приехал ведь для чего-то. Вот пусть и объясняет, для чего. Хотя, собственно, и так всё ясно…

Марино Марини, наконец, ожил и произнёс очень официальным, холодноватым тоном:

– Я приношу вам извинения за Козиму.

Нет, не таким тоном приносят извинения. Но он же не за себя их приносит. Он-то, собственно, ни в чём не виноват.

– Не извиняйтесь, – сказала я ему.

Хотелось сказать точно так же, как он, официально и с холодком, но получилось как-то безразлично и с усталостью.

– Вы ссудили мне пять тысяч, – продолжала я и невольно передёрнула плечами, потому что словно сквозняком повеяло, – всегда были на моей стороне, помогали, за это я от души и вас прощаю, и вашу невесту.

– Она вела себя неподобающе девице её положения, – сказал Марино и опустил глаза. – Я думал, что всё объяснил ей, что она всё поняла… Но оказалось… – он замолчал и покаянно развёл руками.

– Но оказалось, что вы ни черта не разбираетесь в женщинах, – сказала я.

Он вскинул на меня глаза и снова опустил, помрачнев.

– Сейчас, когда вопрос с Занхой улажен, – произнёс он всё тем же официальным тоном, – мне нет необходимости жить у вас на вилле. Я приехал за вещами.

– Да, конечно, – сказала я, чувствуя, как сквозняк пробирает уже не только снаружи, но и изнутри.

Хотя… Я же знала, что так будет.

Пятнадцатый век, Полиночка. Сильны сословные предрассудки, женщин и так за людей не считают, делают исключения лишь для благородных, богатых, невинных и прекрасных, а ты ни в одну категорию не вписываешься. Особенно в невинные.

– Мне искренне жаль, что так получилось, – сказал вдруг Марино совсем другим тоном – настоящим, человеческим. – Простите, Аполлинария.

По-моему, он впервые назвал меня по имени, а не «синьора». И от этого мне стало немного смешно и очень грустно.

– Я всё понимаю, Марино, – сказала я в ответ. – И даже понимаю, что вы поступаете правильно. Мне тоже жаль, что всё так получилось. Думаю, если бы мы встретились при других обстоятельствах, всё было бы иначе.

– При каких? – быстро спросил он, и теперь в его голосе я услышала подозрительность.

– Идите уже, – сказала я, понимая только одно – что ничего так не хочу, как чтобы он остался.

Он сделал шаг к порогу, остановился, сделал ещё шаг к порогу, опять остановился и сказал:

– Вы что-то скрываете?

– Каждый из нас что-то скрывает, – произнесла я, пытаясь усмехнуться. – Могу только сказать, что мои секреты – они вовсе не ужасны, как вы, возможно, вообразили. Да, вы знаете меня, как вдову кондитера, но я не всегда была ею. Поэтому повторю: жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах.

– Возможно, – пробормотал он.

– Всего доброго, – попрощалась я.

– Да, всего доброго, – откликнулся он эхом, сделал шаг к порогу и снова остановился, и каждый шаг отзывался в моей душе, то надеждой, то разочарованием, то надеждой, то болью. – И всё же я бы посоветовал вам наведываться в церковь, – сказал он, наконец.

– Хорошо, если будет время, – сказала я, поджимая губы, потому что ждала от него вовсе не советов насчёт моей души.

– Когда речь идёт о душе, всё остальное неважно, – сказал он, будто услышав мои мысли.

– Да, да, да, – закивала я.

Он пробормотал ещё что-то на прощание и вышел.

Было слышно, как он поднимается на второй этаж, потом через некоторое время спускается. Застыв у окна, я ждала, что Марино снова зайдёт в кухню, но хлопнула входная дверь, потом раздалось нетерпеливое ржание коня, потом – стук копыт.

Только тогда я села на табуретку, уткнулась лицом в ладони и позволила себе расплакаться.

За окном зашуршал дождь. Тихий, не ливень, а так – мелкий, моросящий дождик. Дом тоже грустил со мной. И сад. Но даже он не сделал ничего, чтобы вернуть Марино на виллу. И я понимала, что всё правильно, всё так и должно быть, всё к лучшему. Только на сердце было тяжело, и его словно сжимала холодная, жестокая рука.

– Ладно, – сказала я, решительно утерев слёзы фартуком. – Поревели – и хватит. Варенье само себя не сварит. И чужих морковок нам не надо. Хоть какие они великолепные.

Да, и в моём прежнем мире у меня бывали любовные разочарования. Но никогда они не были такими болезненными.

Раньше я разочаровывалась в человеке – и всё на этом. Видишь, что мужчина совсем не такой, каким ты его себе представляла, тебе неприятно, даже обидно порой, но… что поделать? Такова жизнь. Все мы взрослые люди со своими требованиями, принципами или отсутствием принципов.