Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

И так каждый день. Пивоварня, приёмы, счета, сплетни, визиты. Бесконечная карусель, которая крутилась всё быстрее, и спрыгнуть с неё было нельзя, потому что остановка означала поражение, а поражение означало Бедлам.

Одно утешало: парламентский сезон подходил к концу. Через несколько недель палаты разойдутся на каникулы, лорды и джентльмены разъедутся по загородным поместьям, Лондон опустеет, и вместе с ним опустеют бальные залы, гостиные и парки, и можно будет наконец выдохнуть, и просто работать, без необходимости каждый день превращаться из мясника в виконтессу и обратно.

Глава 25

Утром следующего дня за завтраком, пока миссис Грант разливала кофе, а Джейн расставляла на столе поджаренный хлеб, ветчину, масло и неизменную розетку с крыжовенным вареньем, я протянула Мэри сложенный вдвое листок.

— Вот записка для мисс Эббот. Дик сопроводит тебя в Саутуорк, без него оттуда не уходи, дождись нас, я постараюсь приехать после обеда.

— Понятно, миледи.

— Если будет что-то срочное, пришли Джека с запиской.

Мэри кивнула, спрятала записку в карман платья, быстро допила чай и поднялась из-за стола, а через десять минут внизу хлопнула дверь, Дик что-то коротко бросил кучеру, и стук колёс по Кинг-стрит растворился в утреннем шуме города.

Дом опустел. Миссис Грант бесшумно убрала со стола, и я осталась одна с пустой чашкой и тишиной, которая в этом доме всегда казалась мне передышкой, как бывает передышка между двумя волнами, когда море набирает силу для следующего удара. А за окном тем временем самшитовый куст миссис Грант грелся на утреннем солнце, не обременённый ни парламентскими биллями, ни графами Хейсами, и я, позавидовав ему во второй раз за неделю, поднялась и пошла переодеваться к приёму модистки.

Мадам Лефевр прибыла ровно в десять, ни минутой раньше, ни минутой позже, с двумя картонками под мышкой, помощницей, нагруженной коробками с булавками, лентами и кружевами.

Примерка происходила в моей спальне, единственной комнате достаточно светлой и просторной, чтобы разложить два платья на кровати и при этом не задевать локтями шкаф. Мадам Лефевр расстегнула первую картонку и извлекла оттуда дневное платье из тёмно-зелёного бомбазина, скроенное по последней моде: высокая талия, короткий лиф, рукава-фонарики и юбка, свободными складками падающая до щиколоток.

— Примерьте, мадам, и не дышите, пока я проверю швы, — скомандовала она, опускаясь на колени и втыкая булавки с такой скоростью, что помощница едва успевала подавать.

Я стояла перед зеркалом, стараясь не дышать, а мадам Лефевр ползала вокруг меня, подкалывая подол и бормоча по-французски что-то о ширине плеч и длине рукава, перемежая профессиональные замечания светскими новостями с такой лёгкостью, словно одно было неотделимо от другого.

— Леди Марчмонт, — сообщила она, воткнув булавку мне в бок так, что я вздрогнула, — заказала у меня три платья для летнего сезона и ни одно не оплатила. Её муж, говорят, проигрался в Брукс, и теперь она ходит на приёмы в прошлогоднем муслине, выдавая его за новый фасон. — Булавка вошла в шов, и мадам удовлетворённо хмыкнула. — А миссис Дрейтон, та, что с родинкой на подбородке, велела перешить своё голубое на два дюйма ýже, потому что, видите ли, она похудела. Не похудела она, мадам, а затянулась в корсет так, что у неё на балу лопнул шов на спине, и лакей принёс ей шаль, чтобы прикрыть бедствие. — Мадам Лефевр покачала головой с сочувственным презрением. — Я ей говорила: два дюйма, мадам, это два дюйма, а не чудо Господне. Но разве кто-нибудь слушает модистку?

Я сдержала улыбку. Мадам Лефевр была из тех модисток, которые знали о лондонском обществе больше, чем любой клубный завсегдатай, потому что общество раздевалось перед ней в буквальном смысле слова и в этой беззащитности бывало откровеннее, чем на исповеди.

Второе платье, вечернее, из бледно-лилового шёлка с серебряной вышивкой по лифу, сидело лучше, и мадам, придирчиво осмотрев каждый шов, прощупав пальцами каждую складку и заставив меня повернуться трижды, осталась довольна.

— Это платье, мадам, — произнесла она с особой интонацией, которую француженки приберегают для вещей, достойных восхищения, — сделает вас самой заметной женщиной на любом приёме. Не самой красивой, заметьте, красота дешева и недолговечна, а самой заметной, что значительно ценнее.

Она собрала свои картонки, пообещала доставить оба платья в готовом виде через три дня и удалилась, оставив после себя запах розового масла и россыпь булавок на ковре, которые Джейн потом собирала на четвереньках добрых двадцать минут, ворча себе под нос что-то о том, что французские мастерицы хороши во всём, кроме уборки за собой.

Не успела я перевести дух и сменить платье на домашнее, как в дверь кабинета постучала миссис Грант.

— Миледи, девушки пришли.

Девушки. Я не сразу поняла о чём говорит миссис Грант, а потом вспомнила: горничная. Мне давно была положена личная горничная, и то, что я обходилась без неё, уже само по себе нарушало те негласные правила, которые в этом городе ценились выше писаных. Джейн хлопотала по дому и была не обучена одевать даму, укладывать волосы и подбирать наряд для приёма, что сегодняшняя примерка лишний раз подтвердила: пока мадам Лефевр колдовала над швами, Джейн стояла в углу с видом человека, наблюдающего за операцией на открытом сердце и не понимающего, за какой инструмент хвататься. Мэри, которая ещё недавно справлялась с этими обязанностями, стала компаньонкой и помощницей на производстве, и возвращать её к шпилькам и корсетам было бы расточительством.

— Проводите их в гостиную, миссис Грант. Я спущусь через минуту.

Их было три. Миссис Грант, надо отдать ей должное, провела предварительный отбор, отсеяв, по её собственному выражению, «дюжину совершенно невозможных», и представила мне лишь тех, кого сочла хотя бы отдалённо пригодными. Я села в кресло у камина, расправила юбку и приготовилась слушать, не подозревая, что следующий час потребует от меня больше терпения, чем все булавки мадам Лефевр вместе взятые.

Первая, Нэнси, девушка лет семнадцати из Суррея, была напугана так основательно и так давно, что страх стал частью её существа, как цвет глаз или форма носа. Она не могла поднять взгляд от пола и отвечала на мои вопросы шёпотом, переходящим в писк, комкая в пальцах край фартука с таким усердием, словно хотела вывернуть его наизнанку. Прежняя хозяйка, судя по обрывочным ответам, была из тех женщин, которые путают строгость с жестокостью, и Нэнси, проработав у неё два года, приобрела навыки горничной, но утратила всякое подобие собственной воли.

Вторая, Марта, была полной противоположностью: статная, уверенная, с безупречной осанкой и рекомендательным письмом от некой миссис Холтон из Мейфэра, написанным на дорогой бумаге почерком, который сам по себе был рекомендацией. Марта отвечала на вопросы чётко, по существу, без лишних слов, и руки её, когда я попросила показать, как она закалывает волосы, двигались с точностью хирурга. Одна беда: в её холодных и внимательных глазах, я прочитала то, что мне совсем не понравилось. Марта оценивала меня так же, как я оценивала её, и оценка эта, судя по едва заметному поджатию губ, когда она окинула взглядом мой скромный наряд, вышла не в мою пользу. Горничная, которая считает себя выше хозяйки, опаснее шпиона, потому что шпион хотя бы делает вид, что служит.

Третья, Полли, рыжая девица лет двадцати двух, с россыпью веснушек и смехом, который заполнял комнату, как вода заполняет ванну, не умолкала ни на секунду с момента, когда переступила порог, и до момента, когда я мягко, но настойчиво проводила её обратно за этот самый порог. За десять минут я узнала о её прежних хозяевах, об их привычках, слабостях, долгах и супружеских ссорах больше, чем хотела бы знать за всю оставшуюся жизнь, включая подробности, которые приличная горничная унесла бы с собой в могилу, а Полли, очевидно, собиралась унести с собой на ближайший рынок. Будь мне нужен осведомитель, Полли была бы идеальна, но горничная, не умеющая держать язык за зубами, — это бочка с порохом у камина.