Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

И раз уж дело дошло до такой обстоятельности, раз каждый ящик теперь будет изготовлен по спецификации Адмиралтейства, промазан, выложен вощёной бумагой и загружен продуктом, за качество которого я отвечаю головой, я решила, что на каждом ящике должно стоять клеймо. Не фамилия: Морган сейчас на слуху у всего Лондона, и не с лучшей стороны, а Сандерс мне не принадлежит и, бог даст, скоро перестанет иметь ко мне какое-либо отношение. Нет, мне нужен был свой знак, не привязанный ни к мужу, ни к скандалу, ни к прошлому, знак, по которому любой баталер и капитан узнает, откуда пришёл этот груз, и будет знать, что внутри именно то, что обещано.

Я думала об этом почти неделю, изрисовав в кабинете несколько листов бумаги вариантами, один нелепее другого, пока однажды вечером, листая газету, не наткнулась на заметку о ремонте маяка на скалах Эддистон, и не рассмеялась так, что Мэри, сидевшая с книгой на диване, вздрогнула и уставилась на меня с тревогой.

Маяк Эддистона. Эддистон — Эдисон. Свет во тьме. Человек, который изобретёт лампочку, ещё не родился и не родится ещё лет пятьдесят, но маяк, носящий почти то же имя, уже стоит на скалах у Плимута и спасает корабли от гибели. Ирония, которую не оценит ни одна живая душа в этом столетии, кроме меня, и именно поэтому она была идеальна. А для всех остальных — маяк, символ, понятный каждому моряку: свет, безопасность, надёжность.

Лучшего знака для поставщика флота не придумаешь. В центре округлая колба, внутри неё послушной петлей замерла нить накаливания — тонкий росчерк из будущего, который в этом веке сочли бы странной иероглификой. Но стоило поднять взгляд выше, и колба превращалась в основание башни, увенчанной строгим, почти аскетичным куполом маяка с острым шпилем.

Я усмехнулась собственным мыслям, тряхнула головой, отгоняя фантазии об электричестве, которому ещё предстояло дождаться своего часа, и вернулась к делам насущным. Обошла цех ещё раз, проверила последние лотки в печах, перекинулась парой слов с Барнсом, который резал мясо молча и сосредоточенно, как человек, нашедший в жизни своё призвание и не собирающийся его терять, попрощалась с Коллинзом, буркнувшим в ответ что-то нечленораздельное, кивнула Эббот, которая кивнула в ответ, не поднимая глаз от ведомости, и вышла к воротам.

Кэб ждал у новых ворот, которые плотники повесили взамен сгоревших ещё на прошлой неделе и которые Хэнкок, не доверяя чужой работе, лично проверял каждое утро, дёргая за створки так, словно хотел вырвать их из петель. Мэри уже сидела внутри, с холщовой сумкой на коленях и закрытыми глазами, и по тому, как она вздрогнула, когда я открыла дверцу, было ясно, что она дремала. Дик стоял у подножки, проверяя крепление колеса, как я велела ему делать перед каждым выездом. Убедившись, что всё на месте, он помог мне подняться, сел рядом с кучером, и мы тронулись.

Дорога домой прошла в молчании. Мэри дремала, привалившись к стенке кэба, и я не стала её будить, глядя в окно на Саутуорк, уплывающий назад, на мост, на баржи, ползущие по бурой Темзе, и думала о том, что день ещё не кончился, а силы мои уже на исходе, и что вечером мне предстоит приём у леди Мельбурн, а это значит ещё два часа улыбок, реверансов и разговоров.

На Кинг-стрит Дик помог мне выбраться из кэба, и следующие два часа превратились в подготовку к сражению, полем которого была гостиная леди Мельбурн, а оружием нежно-розовый шёлк мадам Лефевр, и правильно уложенные волосы.

Джейн помогала мне одеваться старательно, хотя шпильки она втыкала с таким воинственным усердием, словно укрепляла бастион, и дважды уколола меня в затылок, за что извинилась так пылко и так долго, что мне пришлось её утешать, вместо того чтобы утешаться самой. Платье, впрочем, сидело безупречно, и когда я в последний раз посмотрелась в зеркало, из него на меня глядела женщина, которую вполне можно было принять за настоящую виконтессу, если не знать, что три часа назад она стояла посреди саутуоркской пивоварни и обсуждала с Хэнкоком шпунтовые соединения.

— Миледи, вы красивая, — тихо сказала Мэри, заглянув в спальню, и в голосе её было столько искреннего, не просящего ничего взамен восхищения, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Мэри. Не жди меня, ложись. Дику скажи, что урок перенесёшь на завтра, сегодня он со мной.

— Он обрадуется, — заметила Мэри с тенью улыбки.

— Не сомневаюсь.

Кэб подали к восьми. Дик сел рядом с кучером, и мы покатили через вечерний Лондон к особняку леди Мельбурн. Солнце ещё не село, но уже висело низко над крышами, заливая улицы золотистым светом, который бывает только в июне и который превращает даже самые неказистые лондонские фасады в нечто, отдалённо напоминающее венецианскую акварель.

У парадного входа особняка толпились экипажи, лакеи в ливреях распахивали дверцы, и дамы, придерживая юбки, выплывали на тротуар одна за другой, сверкая драгоценностями в вечернем свете. Мой безликий наёмный кэб остановился чуть в стороне, у фонарного столба, и Дик, спрыгнув с козел, подал мне руку.

Ступив на мостовую, я выпрямилась, оправила юбку и сделала шаг к парадному входу, когда из такого же безликого, неприметного кэба, остановившегося двумя экипажами позади, выскочил человек. Я узнала его прежде, чем увидела лицо. По неровной походке, с рваным, спотыкающимся ритмом, который бывает у людей, выпивших достаточно, чтобы утратить координацию, но недостаточно, чтобы утратить целеустремлённость.

Колин.

Он шёл прямо ко мне, и его бледное, осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которую он раньше не позволил бы себе ни при каких обстоятельствах, было лицом человека, перешагнувшего черту, за которой приличия перестают иметь значение. Галстук съехал набок, на сюртуке темнело пятно, похожее на вино, и весь он, от нечёсаных волос до запылённых башмаков, выглядел так, словно последние сутки провёл не в доме на Керзон-стрит, а в канаве.

— Ка-а-атрин, — протянул он, и его нарочито громкий голос, разнёсся по тротуару так, что головы повернулись, лакей у двери замер с подносом в руке, а две дамы, поднимавшиеся по ступеням, остановились и обернулись. — Катрин, дорогая моя жена!

Дик шагнул вперёд, загораживая меня, его правая рука скользнула к поясу, туда, где под курткой висел нож.

— Нет, — тихо, одними губами произнесла я. — Стой. Если ты его тронешь, он обвинит тебя в нападении, а меня в том, что я натравила слугу на мужа.

Дик замер, но не отступил, и его плечо, стояло между мной и Колином, как неприступная стена.

Колин остановился в двух шагах, покачиваясь, и от него несло бренди так густо, что меня замутило.

— Значит, вот так, — произнёс он, обводя мутным, расплывающимся взглядом мой наряд, кэб, Дика, парадный вход особняка и лакеев в ливреях. — Моя жена в шёлке и серебре прибыла на приём к леди Мельбурн, пока муж её… — голос его сорвался, и он судорожно сглотнул, борясь то ли с рыданием, то ли с тошнотой, — Ты ведь это сделала, Катрин? Ты! Ты отдала бумагу Бентли!

Я смотрела на него и молчала. Вокруг нас, медленно, как сгущается туман, собиралась толпа: лакеи, замершие у дверей, кучера, привставшие на козлах, дамы в вечерних платьях, джентльмены в цилиндрах, и на их лицах было то выражение, которое появляется у людей при виде чужого позора, смесь ужаса, любопытства и тайного облегчения, что это происходит не с ними.

— Ты украла мои бумаги! — Колин шагнул ближе, и голос его поднялся до хриплого крика, срывающегося на визг. — Ты натравила на меня Бентли! Ты разрушила мою жизнь! А теперь стоишь здесь, в платье, купленном на мои деньги, и улыбаешься!

— Колин, — спокойно заговорила я, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Вы пьяны. Вы стоите перед домом леди Мельбурн и кричите на свою жену на глазах у половины Лондона. Если в вас осталась хотя бы крупица того, что вы когда-то считали достоинством, уходите. Сейчас.

На мгновение в его глазах мелькнуло замешательство, словно мои слова пробились сквозь бренди и ярость, достигли какой-то уцелевшей части его сознания, которая ещё помнила, что значит стыд. Но только на мгновение, короткое, как вспышка спички, и тут же погасшее.