Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

Что касается лорда Роксбери, то его более не будут рады видеть в нашем доме. Мне стало известно из надежных источников, что помимо морального падения, он близок к полному разорению. Теперь я горько сожалею, что наш покойный отец, ослепленный титулом, доверил твою судьбу столь никчемному человеку.

Теперь о делах. Я прочёл твоё предложение касательно поставок для флота с величайшим интересом. Времена тяжелые, и я, как глава рода, готов послужить Отечеству и нашей семье. Если твои связи в Лондоне столь прочны, как ты пишешь, я немедленно распоряжусь перенастроить станки на грубое плетение.

Буду ждать твоего приглашения в Лондон. Я готов приехать в любое удобное для тебя время и встретиться с теми людьми, которых ты сочтёшь нужным мне представить. Полагаю, интересы Морганов ныне едины как никогда.

Твой преданный брат, Эдвард Морган'.

Я опустила письмо на секретер и несколько секунд сидела, глядя на лист, на котором ровным почерком Эдварда Моргана была изложена капитуляция. Мой расчёт оказался верен: ни совесть, ни родственные чувства, ни даже стыд за те показания, которые он дал против меня, не изменили бы его мнения. А вот мануфактура, работающая в три четверти мощности, и контракт с Адмиралтейством, пахнущий спасением, заставило Эдварда взять перо и написать «твой преданный брат». Впрочем, жадность всегда была более надёжным союзником, намного надёжнее благородства, потому что благородство отступает перед страхом, а жадность не отступает ни перед чем.

Однако как бы то ни было, теперь Лидия замужем, спешно обвенчана с обедневшим вдовцом из Нортумберленда и отправлена на север. Я красочно представила себе сестрицу в сыром каменном доме посреди нортумберлендских пустошей, вдали от бальных зал, модисток и сплетен. Лидия наверняка сейчас в бешенстве от унижения. Она, которая так ловко плела интриги в гостиных, теперь будет плести чулки у камина в Нортумберленде, и единственным её зрителем станет мистер Грантэм. Мне стало почти жаль беднягу, но, может статься, у него и впрямь хватит опыта и терпения приструнить нашу сестрицу, а если нет, что ж, это уже его забота.

Но главное: семья признала вину Лидии. Тихая свадьба без гостей, высылка в глушь — всё это ляжет на стол парламентского комитета как улика, которую не нужно объяснять.

Я улыбнулась, сложила письмо и убрала его в ящик секретера. Потом позвонила в колокольчик.

— Джейн, передайте Дику, пусть готовит экипаж. И скажите Мэри, что через десять минут выезжаем в Саутуорк.

— Экипаж, миледи? — Джейн слегка замешкалась на пороге. — Тот, что Дик пригнал вчера?

Дик, выполняя мою просьбу, нашёл и купил подержанную карету, лёгкую, двухместную, с откидным верхом, тёмно-зелёную, без герба и без излишеств, но вполне приличную для поездок по городу. Обошлась она в пятьдесят пять фунтов вместе с парой гнедых, не самых молодых, но крепких и послушных, которых Дик отобрал лично на Смитфилде. Лошадей он поставил в конюшне при доме, маленькой, на три стойла, которая до нашего приезда пустовала и использовалась миссис Грант для хранения садового инвентаря. Конюх нам, конечно, не помешал бы, но Дик заявил, что с двумя лошадьми управится сам, что касается козел, то пока он будет править, а со временем посадит одного из своих людей, когда подберёт надёжного.

— Да, Джейн. Тот самый.

Через четверть часа мы катили по Кинг-стрит в собственном экипаже, и ощущение это, простое и, казалось бы, пустяковое, доставило мне удовольствие, непропорциональное событию. Больше никаких наёмных кэбов с продавленными сиденьями и кучерами, норовящими содрать лишний шиллинг. Собственные лошади, собственная карета, собственный кучер в лице Дика, который правил так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мэри сидела напротив, прижимая к груди сумку с тетрадями, и по её лицу было видно, что собственный экипаж произвёл на неё впечатление не меньшее, чем на меня, хотя она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.

Дорога через мост заняла дольше обычного: на середине столкнулись две телеги, и кучера, побросав вожжи, ругались так вдохновенно и так изобретательно, что Дик, притормозив, с интересом заслушался. И прежде чем объехать их по краю, прижал нашу карету к перилам так близко, что я невольно вцепилась в борт. Но всё обошлось, и через полчаса мы уже въезжали во двор пивоварни.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я успела переговорить с Эббот, проверила ведомости, обсудила с Коллинзом ремонт третьей печи и приступила к осмотру первой партии новых ящиков. Но не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил экипаж, из которого, запыхавшийся и сияющий, как начищенный пенни, выбрался Финч.

— Леди Сандерс! — он замахал рукой, даже не потрудившись отряхнуть пыль с сюртука. — Я нашёл! Нашёл, и вы должны это увидеть!

— Что нашли, мистер Финч?

— Здание, леди Сандерс! Солодовня, буквально в ста шагах отсюда, за углом, на Стони-лейн.

— Солодовня, — повторила я. — Почему она продаётся?

— Хозяин Тимоти Крэнстон, обанкротился. История, увы, типичная для нынешних времён. Пока ячмень стоил разумных денег, Крэнстон жил неплохо. Но за последний год цена на зерно взлетела втрое: неурожай, война, прибалтийский ячмень больше не идёт, а английский урожай прошлого года был скверным. Крэнстон закупил зерно по новым ценам, рассчитывая продать солод, но пивовары, поджавшись, перешли на дешёвых поставщиков из Эссекса, а некоторые и вовсе сократили варку. Он остался с полными складами сырья, за которое не смог расплатиться.

Финч перевел дух и продолжил:

— А добило его то, что налог на солод берут не с продажи, а с объёма зерна, как только оно начинает прорастать в чанах. Крэнстон заплатил акциз авансом, продать товар не смог, и акцизная служба пригрозила описать здание за долги перед Короной.

— Сколько он просит?

— Тысяча двести фунтов, — Финч понизил голос. — По нынешним ценам почти даром, ему нужны деньги сейчас, а не через полгода судебных тяжб. Человек пожилой, напуганный кредиторами до того, что готов продать хоть сию минуту, лишь бы рассчитаться и уехать к брату в Девоншир, где у того ферма и, надо полагать, не одного акцизного чиновника.

Тысяча двести. На счёте Мэри в «Куттс и Ко», после продажи жжёного солода и всех поступлений за последние недели, лежало около тысячи семьсот фунтов с лишним. До сих пор основные расходы на запуск производства несло Интендантство: покупка пивоварни, первые закупки сырья, жалованье рабочим. Но теперь, когда первая партия ушла на корабли и матросы приняли сушёное мясо за свежее, когда Интендантство заговорило о контракте на десять тысяч фунтов в месяц, оставаться на десяти процентах от чужого пирога было бы глупостью. Своё здание, свои закупки, своя цена Адмиралтейству, вот где начиналась настоящая прибыль.

Конечно, неплохо было бы оформить патент на технологию сушки. Но на себя я этого сделать не могла. На Мэри? Здание, договор поставки я смогу переписать, как только освобожусь от Колина, это вопрос месяцев. Но патент выдаётся на четырнадцать лет, а за четырнадцать лет Мэри выйдет замуж, и кто знает, как к такому подарку отнесётся её будущий муж. Оставалось надеяться на то, что рабочие, которым Эббот в пару недель назад зачитала требование о неразглашении, поостерегутся болтать. Надежда, впрочем, была слабой: секреты в Саутуорке держались немногим дольше, чем свежая рыба на июньском солнце.

Но это потом, сначала нужно увидеть то, за что я собиралась заплатить.

— Мистер Финч, давайте посмотрим это здание. Когда Крэнстон может показать солодовню?

— Прямо сейчас, миледи. Крэнстон ждёт на месте.

Я кивнула Дику, велела Мэри остаться на пивоварне и передать Эббот, что я вернусь через час, и мы пошли, Финч впереди, я следом, Дик замыкающим, через узкий переулок, пахнущий дёгтем и речной тиной, мимо глухой стены склада, мимо пустыря, заросшего лебедой, и через несколько минут, оказались перед двухэтажным кирпичным зданием с высокой трубой, потемневшей от копоти, и тяжёлыми деревянными воротами, одна створка которых была приоткрыта.