Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

— Отмывать здесь придётся немало, — продолжила Эббот, поддев ногой присохший к полу жмых. — Солод въелся в камень, и пока мы его не выскоблим, мясо будет пахнуть пивоварней.

— Да, работы предстоит немало, но здесь достаточно места для комнаты отдыха с кухней, — добавила я. — На пивоварне люди едят на ящиках во дворе, и зимой это станет проблемой.

Эббот кивнула, записывая в тетрадь. Мэри стояла рядом, тоже делая свои пометки, и по тому, как она прикусила нижнюю губу, сосредоточенно хмурясь над карандашом, я видела, что она уже подсчитывает расходы.

Мы поднялись на второй этаж. Просторное помещение с низким потолком и рядами окон под крышей было именно таким, каким я его запомнила вчера: светлым, сухим, с дощатым полом, который ещё хранил борозды от граблей, которыми когда-то ворошили зерно. Но в дальнем углу, у глухой стены, громоздились мешки, бочки и кучи чего-то бурого, рассыпанного прямо по полу, и оттуда тянуло кислятиной, от которой Мэри сморщила нос.

— Это что? — спросила она.

Я подошла ближе и заглянула в первую бочку. Судя по всему, эта слежавшаяся бурая масса, покрытая белёсой плесенью, некогда была золотистым солодом Крэнстона, который он так и не смог продать. Подняв с пола брошенные кем-то деревянные грабли, я с треском проломила подсохшую корку. Из пролома тут же вырвался тяжёлый, бьющий в голову дух прокисшего сусла. Мэри отшатнулась, я же наклонилась ниже, игнорируя вонь, и увидела, что под слоем плесени и слежавшегося зерна колышется мутная, вязкая жижа, едва заметно пузырящаяся на поверхности.

— Вот почему он продавал за тысячу двести, — пробормотала Эббот, заглянув в ближайший мешок и тут же отпрянув. — Тут работы на неделю, только чтобы это вынести и вычистить.

Не обращая внимания на гримасу Эббот, я опустила палец в мутную жижу и поднесла к лицу. В нос тотчас ударило кислым, дрожжевым духом. Выпрямившись, я несколько секунд стояла неподвижно, глядя на бочку, а память услужливо подбросила картинку из университетской аудитории: преподаватель истории технологий, мелом на доске, доиндустриальные методы консервации дрожжей. Отруби как носитель, хмель как консервант, низкая температура сушки. Тонкие лепёшки, которые пекари и домохозяйки хранили месяцами и растворяли в тёплой воде, получая свежее тесто в любое время года и больше не зависели от пивоваров, у которых покупали жидкие дрожжи, портившиеся за считаные дни. Такие лепёшки не портятся, не воняют и занимают в десять раз меньше места, они перевернули бы этот рынок. Конечно, делать дрожжи сейчас из дорогого солода в промышленных масштабах бессмысленно, но прокисшее добро Крэнстона пропадало задаром, и выбрасывать то, из чего можно извлечь прибыль, было не в моих правилах…

— Миледи? — встревоженный голос мисс Эббот прервал мои воспоминания, — Извозчика нанять, чтоб на ферму вывез? Для свиней?

— Эмм… да, испорченное зерно и мешки с плесенью вывезти на ферму как корм для свиней. А бочки с жидкостью не трогать, ими я займусь сама.

— Вы намерены оставить в здании эту гниль, миледи? — в голосе Эббот прорезалось нескрываемое недоумение.

— Да, мисс Эббот. Именно эту «гниль», — я не смогла сдержать улыбки, глядя на её вытянувшееся лицо. — А теперь скажите, что вы думаете о втором этаже? Полагаю, здесь идеальное место для разделки туш?

— Да, конечно, — пробормотала она, с видимым усилием отрывая взгляд от вонючей жижи. — Мясо поступает снизу через подъёмник, если его установить вон там, у лестницы. Здесь режем, раскладываем на лотки, лотки спускаем вниз, в печи.

— Согласна. Мэри, запиши: подъёмник, ручной, лебёдочного типа, Хэнкок закажет у плотников. Далее нам потребуются разделочные столы, обитые железом, как на пивоварне. Ножи, комплект на двадцать четыре человека, если будем работать в две смены. Лотки для сушки, минимум сотня. Внизу понадобятся чаны и шумовки для подготовки мяса перед закладкой. И люди, мисс Эббот, люди, сегодняшним составом не потянем.

— Людей найду, — отозвалась Эббот, черкая в тетради. — Барнс знает толковых в Бермондси.

Мы спустились вниз и вышли во двор. Дик, пока мы осматривали здание, успел обойти периметр, проверить стену, отделявшую двор от Темзы, и даже спуститься к воде.

— До причала как я и говорил, всего пять минут пешком, миледи, — доложил он, вернувшись. — Дорога чистая, телега проедет. Стена крепкая, но калитку надо бы поставить, чтобы не таскать ящики через ворота и весь переулок.

— Да, сделаем.

Мы провели в солодовне ещё около часа. Эббот прошлась по всем помещениям, заглядывая в углы и под лестницу, составляя в уме список того, что требовало немедленного внимания. На первом этаже присохший к каменному полу солодовый жмых придётся отдирать скребками, а потом мыть с щёлоком. Наверху картина была не лучше. Борозды от граблей на дощатом полу были забиты пылью и трухой, слежавшимися в плотный войлок. Под конец мы ещё раз прошли по первому этажу, и я напоследок оглядела печи. В пустом, гулком пространстве они казались больше, чем вчера.

— Достаточно, — произнесла я. — Возвращаемся.

Я заперла ворота на ключ, убрала связку в карман, и мы двинулись обратно по переулку, но когда до пивоварни оставалось всего несколько шагов, до нас донёсся разъярённый рык Хэнкока и, мы невольно ускорили шаг.

— … а я тебе говорю, что если ты мне ещё раз привезёшь эту дрянь, я тебе этот мешок на голову надену и в Темзу сброшу! — грохотал Хэнкок, нависая над возчиком. — Ты что, думаешь, мы тут свиней кормим⁈

Подойдя ближе, я увидела на утрамбованной земле высыпанные корнеплоды из нескольких распоротых мешков: морковь, лук, капуста и вперемешку с ними, бледные свёкла и турнепс. Две телеги стояли у ворот, и судя по тому, сколько всего было рассыпано, корм для скота обнаружился не в одном мешке.

— Опять? — спросила я.

Хэнкок обернулся, багровый, с жилой, пульсирующей на виске.

— Опять, миледи. Второй раз за неделю. Только нынче уже не прячут, обнаглели, положили прямо сверху, даже не потрудились прикрыть.

Я наклонилась и подняла одну почти белую свёклу, с обрубленной ботвой и землёй, забившейся в бороздки. Повертела в руках, ощущая гладкую, прохладную кожицу, и что-то вдруг кольнуло изнутри, смутное, едва оформившееся подозрение. Не давая мысли ускользнуть, я устремилась к ближайшему разделочному столу.

Нож лежал тут же. Не заботясь о чистоте, я одним ударом рассекла свёклу надвое. Срез оказался влажным, желтовато-белым и мгновенно заблестел от выступивших капель прозрачного сока. Я поднесла половинку к лицу и лизнула.

За моей спиной повисла тишина. Хэнкок замер с раскрытым ртом. Эббот вперилась в меня так, словно я на её глазах откусила голову живой курице. Двое рабочих у печей перестали работать и смотрели на меня с выражением, которое бывает у людей, наблюдающих нечто, не укладывающееся ни в какие рамки.

Я же не обращала на них никакого внимания, едва не приплясывая от восторга.

Сахар. Сахар из свёклы.

Ещё в университете, на третьем курсе, нас возили на экскурсию на сахарный завод в Воронежской области — один из старейших в России, построенный ещё в девятнадцатом веке. Экскурсовод, пожилой технолог с пожелтевшими от табака пальцами, рассказывал об истории свекловичного сахара с такой гордостью, словно сам его изобрёл: о том, как в 1801 году некий немец открыл первый в мире завод по производству сахара из свёклы, но прогорел, и как спустя десять лет Наполеон, заставил Францию засеять свёклой тысячи акров. Тогда я слушала вполуха, думая о своём. Сейчас, стоя посреди цеха с половинкой свёклы в руке, я отдала бы многое, чтобы послушать ещё раз.

Но я знала то, чего не знал этот немец: как выпарить сок, как очистить его известью, как кристаллизовать сахар. Главной проблемой свекловичного сахара в это время была очистка: сок давал жуткий привкус земли и чего-то неуловимо скотного, от которого морщились даже те, кто был согласен терпеть многое ради дешевизны. И там, где конкуренты получили бы бурую, пахучую патоку, у меня будет белый, чистый сахар.