Демон Жадности. Книга 6 (СИ) - Розин Юрий

Не в смысле физической, бесполезной атаки на охрану — это был заведомый, мгновенный проигрыш. Нет.

Мне нужно было атаковать их собственный, выверенный план. Сломать их игру изнутри. И сделать это нужно было до того, как Инола произнесет мое имя и пригласит меня на свою душевную беседу.

Мне нужно было действовать. Немедленно. Пока у меня еще оставалось хоть какое-то, пусть и призрачное, окно возможностей и хотя бы иллюзия контроля над ситуацией.

Пока очередного аристократа — на этот раз молодого барона с немного испуганными глазами — уводили в покои Инолы, я сделал глубокий, почти незаметный вдох, сжимая и разжимая онемевшие кулаки в карманах своей грубой робы.

Когда дверь с глухим стуком закрылась, я резко вскочил на ноги. Не просто медленно поднялся — я буквально взметнулся с таким внезапным, нечеловеческим порывом, что даже несколько ближайших белых роб повернули в мою сторону свои безликие капюшоны, в их позах появилась едва уловимая готовность.

— Братья! Сестры! — мой голос прозвучал оглушительно громко, намеренно срываясь на визгливый, экстатический вопль. — Мы все еще спим, убаюканные остатками скверны! Мы все еще цепляемся за призраки и тени нашего греховного прошлого!

Я уставился на молодого виконта, того самого, которого недавно жестоко избивали. Его лицо было распухшим и разбитым, но в глазах все еще оставалась та самая тупая, пассивная покорность.

— Смотрите на него! — я пронзил его дрожащим пальцем. — Он продожает довольствоваться покоем даже после того, как ему попытались передать очищающее пламя! Он счастлив тем, что просто сидит и пассивно ждет, когда благодать сама снизойдет на него! Но благодать не дается пассивным и слабым духом! Ее нужно вырвать с кровью! Выжечь из себя каленым железом каждую, даже самую мелкую крупицу скверны!

Я стремительно подбежал к виконту и схватил его за плечи, начав трясти с такой силой, что его голова беспомощно заболталась, как у марионетки.

— Проснись! — орал я ему прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты должен научиться ненавидеть! Ненавидеть свое прошлое до основания! Ненавидеть каждую пару туфель, что ты когда-либо носил! Ненавидеть каждую каплю вина, что ты когда-либо пил! Ненавидеть даже самый воздух, которым ты дышал в своих роскошных, прогнивших покоях! Только через абсолютную, всепоглощающую ненависть к миру иллюзий ты сможешь обрести истинную, чистую любовь к простоте и чистоте!

Я с силой оттолкнул его от себя, и он грузно, с глухим стуком рухнул на грязный пол. Затем я развернулся к остальным, дико размахивая руками, мои глаза горели наигранным, исступленным безумием.

— Недостаточно просто отказаться от своего богатства! Недостаточно носить эту грубую робу! Мы должны отказаться от самой памяти о комфорте! Мы должны вырвать с корнем из наших душ саму способность хотеть чего-либо, кроме служения Вере и Чистоте! Любая мимолетная мысль о теплой постели — это тяжкий грех! Любое смутное воспоминание о вкусной пище — это отвратительная ересь!

Мои слова, доводящие их же собственную доктрину до абсурдного, пугающего логического максимума, повисли в пыльном воздухе зала. На несколько секунд воцарилась напряженная тишина. А потом лица уже обращенных фанатиков, тех, кто уже побывал у Инолы, озарились еще более ярким и жутким восторгом.

— Да! — закричал графчик, его лицо сияло безумной радостью. — Да, именно так! Абсолютная ненависть!

— Он прав! — подхватила баронесса, ее голос дрожал от экстаза. — Мы должны очистить даже наши мысли, самые потаенные уголки нашего разума!

Я краем глаза заметил, как на меня пристально смотрит один из белых стражей. Его поза была по-прежнему расслабленной, но в наклоне головы читалась тень живого любопытства. Я не мог позволить себе остановиться ни на секунду.

— Слова — это всего лишь воздух! — продолжал я, обращаясь ко всей толпе, захватывая их внимание. — Покажи свою веру делом! Покажи свою настоящую ненависть к греху! — Я снова набросился на несчастного виконта, на этот раз не бил его, а с яростью начал стаскивать с него его грубую, серую робу. — И даже эта одежда, эта символ нашего отречения, не должна становиться предметом гордости! Ты не должен гордиться вообще ничем! Ничем в этом бренном мире!

Глава 4

Мои действия стали спусковым крючком. Другие фанатики, воодушевленные и разгоряченные моим примером, с новым, невиданным рвением набросились на тех, кто еще не прошел через личную беседу.

Теперь это было не просто спонтанное избиение — это превратилось в некий странный, жестокий ритуал… не пойми чего. Они выкрикивали мои же слова, мои только что придуманные лозунги об абсолютном отречении, вкладывая в них всю свою новообретенную ярость.

Ко мне решительно подошел седовласый полковник, его некогда гордые глаза теперь горели новым, одобрительным огнем.

— Ты видишь саму суть учения, брат, — сказал он, тяжело хватая меня за плечо своей мощной рукой. — Ты видишь ее глубже и яснее многих из нас. Ты должен вести нас дальше, указывать путь!

Я кивнул ему с таким благоговейным, почти трансовым выражением, на которое только был способен.

— Мы все лишь инструменты в руках Небес, брат. Я — всего лишь глас, что они даровали мне, чтобы пробудить спящих.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение всего дня белые тени выкликали имена одного за другим, уводя людей к Иноле. Они забирали тех, кто был спокоен, умиротворен, но при этом пассивен.

Они забирали тех, в ком еще теплились малейшие искры сомнения или недостаточного рвения. Мое же имя так и не прозвучало. Я стал слишком ценным, самодельным активом прямо здесь, в главном зале.

Я был катализатором, который ускорял и углублял процесс их обращения, я сам делал за них половину черной работы. Зачем его убирать, если он приносит такую очевидную пользу? Зачем тратить драгоценное время Инолы на того, кто и так уже достиг, казалось бы, самых вершин фанатизма и преданности?

Когда солнце окончательно зашло и последнего на сегодня аристократа увели на беседу, я насчитал около пятидесяти из полутора сотен человек, прошедших через эту процедуру. Я сидел в центре круга своих новых «последователей», механически кивая их восторженным, бессвязным речам и вставляя свои, еще более радикальные и безумные идеи.

Внутри же я чувствовал лишь ледяное, хрупкое, как тонкий лед, облегчение. Я выиграл себе немного времени, один драгоценный день. Но я поставил себя на самую вершину, в центр внимания. И это внимание мне придется оправдать.

Ночь опустилась на разрушенный особняк, но на этот раз ее не нарушил ни чистый колокольный голос Инолы, ни гипнотический гул мировой ауры. Тишина была непривычной, почти звенящей, давящей.

Я сидел, скрестив ноги и притворяясь погруженным в глубокую медитацию, но все мое внимание было приковано к одному из белых роб, стоявшему на часах у главного входа в зал. Его поза была по-прежнему безупречно прямой, но в едва уловимом наклоне головы, в легкой расслабленности плеч я читал тупую, накопленную за день усталость.

Инола не вышла. Значит, моя догадка верна: индивидуальные сеансы истощили ее силы до дна. Манипулирование мировой аурой на таком тонком, почти хирургическом уровне должно было быть сложной задачей даже для Артефактора уровня Эпоса. Ей требовалось время на восстановление, на перезарядку.

Это был мой шанс. Единственный, рискованный, почти безумный, но другого у меня просто не было.

Если я не укреплю свою легенду прямо сейчас, пока она слаба, завтра ее проницательный, отдохнувший взгляд неизбежно обнаружит малейшую фальшь в моей игре.

Я медленно поднялся на ноги. Движение было намеренно резким, нарушающим общую атмосферу покоя, привлекающим всеобщее внимание.

— Братья! Сестры! — мой голос прозвучал неприлично громко в ночной тиши, но в нем не было истеричной визгливости прошлых дней. Вместо этого я вложил в него металлическую, почти пророческую твердость. — Разве вы не чувствуете? Эта тишина — не отдых, а испытание! Истинная вера не должна питаться лишь словами наставника! Она должна гореть внутри нас самих, как вечный огонь, даже когда голос учителя умолкает!