Демон Жадности. Книга 6 (СИ) - Розин Юрий

Я медленно перевел взгляд на баронессу, сидевшую рядом и с восторгом слушавшую его исповедь.

— А с тобой, сестра, было схожее переживание? — спросил я, давая ей понять, что ее опыт также бесценен.

— О да, брат! Почти точь-в-точь! — она восторженно сложила руки на груди, как перед иконой. — Сначала я сама говорила слова, а потом… потом ее голос, голос сестры Инолы, словно начал звучать уже не снаружи, а прямо внутри моей собственной головы. Он мягко, но неумолимо направлял ход моих мыслей, помогал им течь в единственно верном направлении, к чистоте и свету. И с каждым новым, мысленным повторением клятвы отречения я чувствовала себя все легче и легче, словно сбрасываю с своей бессмертной души тяжелые, мокрые, греховные одежды, копившиеся годами.

Я провел еще несколько таких же осторожных, направляемых бесед с другими обращенными. Все их истории, несмотря на мелкие индивидуальные различия, сводились к одному и тому же ядру: изолированное, аскетичное помещение, прямой, близкий контакт, вербальное и затем глубоко ментальное повторение догм под ее непосредственным руководством. И ключевое, общее для всех ощущение — внешняя, могущественная энергия, входящая в них и буквально «перезаписывающая» их прежнее я, закрепляющая новые убеждения на самом фундаментальном, подсознательном уровне, делая их органичными.

Вот так она это делала. Использовала мировую ауру как тонкий, ювелирный хирургический инструмент, заставляла их самих, их собственные мысли и внутренний голос, стать активными проводниками и соучастниками внедрения ее воли.

Она не просто убеждала их — она физически, на уровне энергии, перепаивала их нейронные пути, создавая новую, готовую к служению личность, жестко и неразрывно завязанную на доктрине Церкви Чистоты.

Третий день в плену начался с того же унылого, отработанного ритуала: миска безвкусной каши, глоток мутной воды, давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными шепотками моих «последователей», с жаром обсуждавших мои вчерашние пророчества о возврате к палкам и камням.

Но сегодня в спертом воздухе разрушенного зала висело новое, острое напряжение — свинцовое, почти осязаемое ожидание идущего к нулю отсчета. Сегодня истекал ультиматум, выдвинутый Инолой.

Я сидел, изображая глубокую, отрешенную медитацию, но все мое существо было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

И вот, ближе к полудню, снаружи снова раздался уже знакомый голос Гиринала. В нем явственно слышалась усталость, многодневное напряжение и сдержанная, почти взрывная ярость.

— Церковь Чистоты! Ваши условия выполнены. Рынки рабов разрушены до основания, игорные притоны сожжены. Мы исполнили свою часть соглашения. Теперь исполните свою. Освободите заложников.

По залу пронесся сдержанный, но единый, полный дрожащей надежды вздох. Даже некоторые из уже обращенных фанатиков, вроде бы готовые к мученическому венцу, на мгновение застыли в немом ожидании.

Но ответа не последовало. Ни чистого голоса Инолы, ни кого-либо из ее белых теней. Лишь неподвижные фигуры у стен сохраняли свое каменное, безразличное спокойствие.

Минуты растягивались в тягучие, мучительные часы. Первоначальная надежда начала медленно таять, сменяясь липким, нарастающим, как болотная тина, страхом.

Инола не появлялась весь день. Только когда солнце начало садиться, окрашивая руины в тревожные, кроваво-красные тона, дверь в тот самый боковой покой наконец открылась.

Она вышла. Ее белая, грубая роба казалась бледным призраком в сгущающихся вечерних сумерках. Лицо было бледным, почти прозрачным, и замкнутым, но в глубоко посаженных глазах горела та же знакомая, неумолимая холодная решимость.

— Гиринал фон Орсанваль солгал вам, а вы солгали мне, — ее голос, вновь усиленный и пронизанный мировой аурой, прорезал вечернюю тишину, как отточенное лезвие. — Не все условия выполнены. Грех не искоренен, он лишь надел новую, более лицемерную маску. Некоторые из ваших дворянских домов проявили поистине дьявольскую хитрость. Они не разрушили свои притоны разврата и работорговли до основания — они просто переместили их. Перевезли свой живой товар, свое разлагающееся влияние в другие стены, под другими, благообразными вывесками, полагая, что смогут обмануть всевидящее око Воли Небес. И платой за их вероломство станут ваши жизни.

Глава 5

Инола медленно, неспешно прошла перед нами.

— Но грех, истинный грех, пахнет одинаково гнилью, в каком бы здании он ни прятался. И за эту ложь, за эту жалкую попытку сохранить свою скверну, придется заплатить сполна. И цена эта — кровь. Чистая кровь невинных, запятнанная кровью грешников.

Она начала зачитывать список. Ее голос был безжалостно-четким, лишенным каких-либо эмоций, как чтение сухого протокола.

— Баронство фон Лангрен… Виконтство фон Монфор… Графство фон Айрленд… Баронство фон Хельринг…

Я слушал, затаив дыхание, мысленно лихорадочно пробегая по всем известным мне знатным фамилиям, ожидая роковую фамилию Шейларон.

Но имя дома, наследника которог я сейчас изображал, так и не прозвучало. Когда она закончила, назвав около двух десятков имен, я позволил себе короткий, почти неслышный выдох.

Сжавшиеся в комок легкие наконец-то смогли вдохнуть полной грудью. Меня пронесло. Гильома пронесло. Маркиз, хотя и явно не ставил мою жизнь ни во что, решил, что план по прикрытию Гильома стоил больше, чем одно казино.

Тишина в зале взорвалась. Те, чьи фамилии только что прозвучали как смертный приговор, и кто еще не прошел через полное «очищение» и не лишился инстинкта самосохранения, вскочили со своих мест. Их лица, до этого замороженные покорностью, исказились чистым, животным ужасом.

— Нет! Это ошибка! — закричал, вернее, завизжал сын виконта Монфора, падая на колени и протягивая закованные руки. — Я прикажу все перепроверить! Я все разрушу, все до последнего камня! Дай мне еще немного времени, умоляю!

— Пожалуйста, сестра! — рыдала сестра баронессы фон Хельсинг, ее тело сотрясали конвульсии. — У меня дома маленькие дети! Я сделаю все, что угодно!

Их отчаянные, полные слез мольбы повисли в воздухе, натыкаясь на ледяную, непроницаемую стену равнодушия в глазах Инолы. И на этом фоне, как диссонанс, прозвучали другие, пугающие своим спокойствием голоса.

— Я готов принести эту жертву! — твердо и громко произнес один из фанатиков, чья фамилия тоже была в списке. Он стоял с высоко поднятой головой, его глаза горели фанатичным огнем. — Моя кровь омоет грехи моего малодушного рода и приблизит приход истинной чистоты в этот мир!

— Возьмите меня первым! — подхватила другая женщина, улыбаясь почти блаженной, отрешенной улыбкой. — Смерть во имя Истинной Веры — это высшая благодать и честь для меня!

Контраст был жутким, сюрреалистичным. С одной стороны — животный, первобытный страх тех, кто инстинктивно цеплялся за жизнь, кто еще сохранил в себе частичку прежней, не переписанной личности. С другой — почти радостное, экстатическое принятие смерти теми, чьи души и разумы были полностью стерты и заменены новым, фанатичным кодом.

Однако вне зависимости от слов, результат был одним и тем же.

Белые тени принялись за работу с ужасающей, отлаженной эффективностью. Они молча, без единой команды, выхватывали из скучившейся толпы заложников тех, чьи имена прозвучали в только что зачитанном смертном списке.

Не обращая ни малейшего внимания на раздирающие душу мольбы одних и восторженно-блаженные взгляды других, они грубо, почти по-боевому, потащили их через весь зал к тому, что осталось от некогда парадного балкона.

Я придвинулся поближе к огромной зияющей трещине в стене, откуда открывался частичный, но достаточный вид на эту импровизированную эшафотную площадку.

Их выстроили в неровную, дрожащую шеренгу на самом краю каменного обрыва, спиной к пустоте. Вечерний ветер зло трепал полы их грязных, серых роб.

Издали донесся приглушенный, но яростный гул сотен голосов — там стояли выстроенные войска, представители знатных домов, вся мощь имперской машины, вынужденная беспомощно наблюдать за этим варварским спектаклем.