Книгу я сделал строгой, в классическом переплёте, с чёткими линиями. А буквы, вылетающие со страниц, постепенно обрастали крыльями и превращались в птиц.
— Вот, — показал эскиз я. — Эта татуировка будет не признанием в чём-то постыдном. Это будет гимн свободе мысли.
Ирина долго смотрела на эскиз.
— Вы поняли меня даже лучше, чем я, учительница литературы, смогла сформулировать, — сказала она.
Место она выбрала сама, предплечье. По желанию можно скрывать рукавом, а по желанию показывать. И мы начали работу.
«Начертание активно».
— Вы ведь тоже сталкивались с предубеждениями? — спросила Ирина в процессе, кивнув на мои руки.
— Сталкивался, — ответил я. — Люди боятся того, чего не понимают. Но предубеждения лечатся. На это просто нужно время и терпение.
— Время и терпение, — повторила она. — Надо запомнить. Пригодится для педсовета.
Работа давалась легко. Кожа запросто принимала чернила, и линии ложились с первого же прохода. За работой тщательно следил Лёха, который часто наблюдал за моей техникой.
«Начертание завершено».
«Намерение считано, защита права быть собой, утверждение свободы мысли и достоинства».
«Оценка: Отлично».
«Образ замкнут в круг. Композиция целостная, от строгой формы к свободному полёту. Переход от букв к птицам выполнен плавно и естественно. Присвоено свойство».
«Свойство: „Сила знания“. Носитель обретает уверенность в себе и своём деле. Его слова звучат весомее, мысли доносятся до собеседника легче. Тому, кто твёрдо стоит на своём, труднее навязать чужую волю».
«Прогресс к следующему рангу: 21/50».
Ирина рассмотрела готовую работу, помолчала.
— Знаете, — сказала она. — Я шла сюда и боялась. А сейчас мне впервые за месяц спокойно. Пусть директор говорит что хочет. Уволить меня за рисунок на коже он не имеет права, а лучшего литератора он в наш район не заманит.
— Вот это правильный настрой, — улыбнулся я.
Обработал татуировку, затем Вика провела фотосессию. Заклеить работу доверил Лёхе, и он выполнил это со всей тщательностью.
Затем Ирина расплатилась и ушла.
* * *
После клиентки Лёха нерешительно подошёл ко мне.
— Я подал документы, — сказал он. — В медицинский колледж.
Это была очень хорошая новость. Я постоянно забывал обсудить этот момент со своим учеником, а ведь если тот закон всё-таки примут, Лёхе тоже понадобится среднее медицинское образование.
— В какой? — спросил я.
Лёха назвал колледж. Не тот же самый, где учился я, и это, наверное, даже к лучшему.
— Обучение с сентября будет, с первого курса, — добавил он. — И я решил очно… Думаю, буду совмещать.
— Прекрасная идея, — поддержал его я. — Ты молодец!
Он тут же улыбнулся.
— Ты правда так думаешь? — спросил Лёха.
— Конечно, — серьёзно кивнул я. — Важно, что ты не просто осваиваешь новую профессию, а ещё продумываешь следующие ходы. Это говорит о тебе как об ответственном человеке. И меня это очень радует.
Лёха гордо кивнул и ушёл тренироваться на латексе.
* * *
После работы в студии я поехал к Маргарите Семёновне. Надо было продолжать портрет.
Балерина сегодня была не в духе, и это чувствовалось сразу же. Она суетилась, переставляла вещи, дважды поменяла положение в кресле.
— Мне кажется, вы делаете меня слишком старой, — заявила она.
Я не спешил с ней спорить. Ещё на прошлом сеансе она говорила, что не потерпит лжи на холсте. И что она не хочет видеть результат до окончания работы.
Тут дело явно в чём-то другом. Я отложил кисть.
— Маргарита Семёновна, вы явно чем-то расстроены, — сказал я. — Расскажите, что случилось.
Она собиралась возразить, но потом всё-таки передумала.
— Заметно, да? — она вздохнула. — Театр закрывают, Артём. На реконструкцию, на несколько лет. А в моём возрасте «несколько лет» — это звучит как «навсегда». Я в этом театре протанцевала тридцать лет. Каждая доска сцены меня помнит. И вот теперь его перестроят, и это будет уже другое здание. От меня уходит ещё один кусок прошлого, а я даже попрощаться толком не могу.
Она замолчала. Утешать её словами было бессмысленно, слова она и сама знала лучше меня, всё-таки полвека провела в искусстве.
Но кое-что сделать я мог.
— Маргарита Семёновна, — сказал я. — Давайте сегодня не будем работать над лицом. Я хочу добавить кое-что на задний план.
— Что именно? — спросила она.
— Театр, — улыбнулся я. — Не буквально здание, а намёки. Кулисы, освещение. Пусть театр останется в картине навсегда. Даже если здание закроют и перестроят, здесь он будет прежним. Вашим.
Маргарита Семёновна замолчала. Смотрела на меня, не говоря ни слова, пару минут точно.
— Делайте, — наконец, кивнула она.
Я работал, а она сидела неподвижно, глядя куда-то в окно. Наверное, туда, где были её сцена, её залы и её аплодисменты.
И в какой-то момент я поймал то самое выражение её лица, которое искал. Лицо человека, у которого можно отнять здание, но нельзя отнять сцену.
Я быстро сделал несколько набросков на полях. Теперь я точно знал, каким в итоге будет портрет.
* * *
Вечером мы с Вениамином Марковичем выбрались на объект. Здание я до этого видел только на фотографиях, и вживую оно впечатляло куда сильнее. Трёхэтажный фасад, длинная глухая стена без окон. Огромный холст, о котором художник может только мечтать.
— Ну? — Вениамин Маркович явно наслаждался моей реакцией. — Чувствуете масштаб?
— Чувствую, — честно ответил я. Игорь Ларин внутри меня сейчас был абсолютно счастлив.
— Тогда начнём! — он потёр руки. — Я предлагаю так, грунтуем и работаем прямо по наитию. Стена сама подскажет! Она живая, у неё своя фактура, свои трещины, своё дыхание…
— Нет, — сказал я.
— Что «нет»?
— Три этажа — это не холст, Вениамин Маркович, — сказал я. — На холсте ошибку можно записать. Здесь ошибка в пропорциях будет видна за километр, и исправлять её придётся неделю. Мы сделаем чёткую разметку по сетке. Разобьём эскиз на квадраты, перенесём на стену, и только потом краска.
— Сетка! — Вениамин Маркович всплеснул руками. — Квадратики! Артём, это ремесленничество! Так расписывают заборы, а не создают искусство!
— Так Микеланджело расписывал Сикстинскую капеллу, — парировал я. — По разметке и картонам. Что-то никто не называет его ремесленником.
Вениамин Маркович выдохнул.
— Ладно, — проворчал он. — Но я не буду рисовать по клеточкам, как первоклассник! Это убивает во мне художника.
Мы препирались ещё минут десять и в итоге пришли к компромиссу, который устроил обоих. Фасад решили разделить пополам, я брал на себя классическую половину со старыми мастерами. Там нужна точность. Вениамин Маркович брал современную половину. А центральную часть, мост между эпохами, мы решили писать вместе.
— А знаете, в этом даже есть концепция! — оживился Вениамин Маркович. — Порядок и хаос, встречающиеся посередине! Классика и современность! Это же манифест!
— Это компромисс, — усмехнулся я.
— В искусстве это одно и то же, юноша, — назидательно заявил тот.
Первый вечер ушёл на подготовку. Грунтовка, разметка, основные линии. Я стоял на строительных лесах с кистью в руке и наносил на стену первые контуры.
Забытое, но такое родное ощущение. Тело Артёма делало эту работу впервые, но память Игоря Ларина жила внутри меня. И она была в восторге.
* * *
Домой я вернулся вечером. Шут сегодня оставался дома, но было видно, что котёнок без меня заскучал. Всё-таки буду регулярно носить его в студию, там ему будет повеселее.
