На эту и на ту набью тебе тату. Том 4 (СИ) - Алмазов Игорь

Расплатившись, Павел вышел из студии. После его ухода все ещё некоторое время молчали, думая каждый о своём.

Никогда не знаешь, какие слова близкого человека окажутся последними. И оттого надо сильнее ценить моменты рядом с ними.

* * *

После работы Вика снова задержалась, чтобы со мной поговорить.

— Родители? — спросил я.

— Родители, — вздохнула она. — Не помогают мои разговоры. Вчера в гости к ним приходила. Отец заявил, что пирсинг — это не профессия, а баловство. Мама снова про «нормальное образование» завела. Я пыталась объяснить, но они меня не слышат. Может, тебя послушают? Ты же смог убедить их тогда, в ресторане.

— Хорошо, — согласился я. — Поехали к ним сегодня. Такие разговоры лучше не откладывать.

Вика позвонила родителям, предупредила о моём приходе. И вечером мы уже поднимались в квартиру её родителей.

Дверь открыла Алина Викторовна. За её спиной в коридоре маячил Георгий Валерьевич, а из комнаты выглядывала девочка лет двенадцати с любопытными глазами. Младшая сестра Вики, Маша. В прошлый раз я её не видел.

— Артём, рада видеть, — сказала Алина Викторовна. — Проходи.

Мы прошли на кухню, мама Вики налила нам чай. Маша немедленно устроилась поближе ко мне и принялась разглядывать татуировки на моих руках.

Разговор начал Георгий Валерьевич.

— Артём, ты человек серьёзный, мы это уже поняли, — сказал он. — У тебя множество интересов, и ты умеешь зарабатывать на жизнь. Поэтому скажи честно, это вообще профессия — быть пирсером?

— Профессия, — спокойно ответил я. — Такая же, как татуировка. Она требует обучения, сертификации, знания санитарных норм и анатомии. Вика прошла курсы, в субботу сдаёт экзамен, уже сделала первый прокол под моим наблюдением. На эту услугу есть устойчивый спрос, люди хотят делать проколы у проверенного мастера, а не в сомнительных салонах.

— Но это же нестабильно, — возразила Алина Викторовна. — А вдруг эта мода пройдёт?

— Не пройдёт, — ответил я. — Пирсинг существует тысячи лет, у всех народов. Это не мода, а часть человеческой культуры. Серьги вашей дочери когда-то тоже кто-то прокалывал, и вряд ли вы считали это баловством. Вика будет работать с людьми и помогать им выразить себя.

Георгий Валерьевич помолчал, обдумывая мои слова.

— А доход? — спросил он. — Она сможет себя обеспечивать?

— Сможет, — сказал я. — Заработок будет более чем приличным.

— Пап, мне правда это нравится, — сказала Вика. — Я чувствую себя на своём месте.

Пока взрослые обдумывали услышанное, Маша наконец набралась смелости и шёпотом спросила меня:

— А правда, что вы рисуете прямо на коже? И это навсегда остаётся?

— Правда, — улыбнулся я. — Кожа запоминает рисунок на всю жизнь. Поэтому рисовать надо очень хорошо и очень ответственно.

— А больно? — так же тихо спросила она.

— Терпимо, — ответил я. — Но татуировки делают только взрослым. До восемнадцати лет кожа ещё растёт, и рисунок может испортиться.

Маша слушала с горящими глазами. Кажется, в её картине мира старшая сестра только что окончательно стала самым интересным человеком на свете. Вместе со своим необычным молодым человеком.

К концу вечера атмосфера заметно потеплела.

— Возможно, я была слишком строга, — сказала Алина Викторовна. — Просто мы волнуемся, Вика. Ты же понимаешь.

— Понимаю, мам, — ответила Вика.

— Я подумаю над всем этим, — подвёл итог Георгий Валерьевич.

На улице Вика шумно выдохнула.

— Это прошло в сто раз лучше, чем я думала, — призналась она. — Спасибо тебе.

— Обращайся, — улыбнулся я.

Я проводил Вику до дома и отправился к себе.

* * *

Вечером, присматривая новости в чате тату-мастеров, я обнаружил анонс регионального чемпионата по татуировке. Он планировался через месяц, и включал в себя несколько номинаций.

Интересно… Я поспешил перейти на сайт чемпионата, и принялся за изучение регламента и условий участия. Это будет полезно.

Шут вовсю гулял по квартире. Я принёс его домой ещё до похода к родителям Вики, снабдив всем купленным ему добром. Он оказался смышлёным котёнком, сразу понял, где лоток.

Сейчас он с важным видом изучал новую лежанку.

Меня от изучения регламента конкурса отвлёк телефонный звонок. Звонил Верещагин.

— Артём, — взволнованно произнёс он. — У меня есть новости по Цеху.

— Какие? — заинтересовался я.

— Мой отец, — Аристарх Павлович сделал паузу. — Он состоял в Цехе. И он кое-что знал…

Интересно!

Глава 3

Я свободен, словно птица в небесах!

Я гадал, откуда у Верещагина могла взяться брошь. Глаз дракона — это был один из осколков, и по словам самого же Верещагина, семейной ценностью их семьи. Но откуда-то же их он должен был взяться!

И вот Аристарх Павлович говорит мне такую новость…

— Расскажите подробности? — спросил я.

— Не по телефону, — как обычно отрезал Верещагин. — Приезжайте ко мне, лично всё расскажу.

Он никогда не любил обсуждать по телефону подобные вещи.

— Скоро буду, — отозвался я.

Вызвал такси и отправился к Верещагину. Перемещения на такси к его особняку съедали в месяц весомую часть моего бюджета. Но по-другому к нему добираться можно было разве что пешком.

Личной кареты не было.

Аристарх Павлович встретил меня в дверях своего кабинета, и я сразу заметил, что выглядит он неважно. Слишком взбудораженным и взволнованным.

— Проходите, — он торопливо повёл меня в кабинет. — Я всю ночь разбирал архив отца! Вы должны это увидеть.

На столе в его кабинете лежали старые папки, бумаги и толстая тетрадь в кожаном переплёте. Верещагин осторожно взял её в руки.

— Я думал, здесь дипломатическая переписка, — сказал он. — Отец всю жизнь работал по этой линии. А оказалось… Смотрите сами.

Он раскрыл тетрадь. Страницы были исписаны ровным почерком, но текст выглядел странно. Обычные слова перемежались символами, которые я уже видел. На своём Монокле, на Зеркале Валеры.

— Записи зашифрованы, — продолжил Верещагин. — Но я умею читать между строк. И вот что я понял, пока пытался разобрать эти записи.

Аристарх Павлович сделал паузу для важности.

— Мой отец не был простым коллекционером, — заявил он. — Он был членом Цеха. Точнее, Цех уже развалился, но он был к этому причастен. И он лично знал Хранителя, ещё в молодости.

Я молчал, обдумывая услышанное. Верещагин перелистнул несколько страниц тетради.

— Здесь описано, почему Цех пал, — сказал коллекционер. — И это не то, что мы думали. Хранитель говорил, что у Цеха просто пропал смысл. Но на самом деле там произошёл раскол.

— Раскол? — переспросил я.

— Внутренний, — Верещагин указал пальцем в страницу. — Часть мастеров хотела использовать Осколки, чтобы получить влияние. Деньги, власть, положение в обществе. А другие настаивали, что артефакты должны храниться в тайне. И что никто вообще не должен видеть, как они используются. Спор шёл годами, десятилетиями, и закончился он очень скверно. Несколько Осколков были украдены. Другие спрятаны так, что их стало практически невозможно отыскать. Цех раскололся и перестал существовать.

Хранитель всего этого нам не рассказывал. Упоминал лишь, что он хочет возродить Цех. И снова я автоматически задался вопросом, а зачем ему это?

— И знаете, что самое странное? — сказал Верещагин. — Я всю жизнь чувствовал какую-то неудовлетворённость. Гонялся за вещами, скупал антиквариат, сам не понимая зачем. А теперь я понимаю, что это зов крови, Артём. Отец был хранителем, и что-то от него передалось мне.

Сомневаюсь, что дело действительно в этом. Но Верещагин говорил так воодушевлённо, что я решил не спорить. По крайней мере на данном этапе.

— Что вы хотите делать? — спросил я.

— Разбираться, — решительно ответил он. — Здесь могут быть указания на другие Осколки, не только на Иглу. Подсказки, где их можно найти. Я расшифрую всё, но мне нужна ваша помощь. Потому что вы лучше меня разбираетесь в символах Цеха, и сможете расшифровать другие заметки.