Цвет любви - рыжий! (СИ) - "Наранга"

– Я ее не видела.

– Значит, нет тебе в ней нужды, – пожала плечами Любава и продолжила. – Рядом с ней, по соседству, живет Владислав. Молодой еще парень, лет тридцати на вид. Городской, интеллигентный, как и ты. Приехал сюда недавно. Ну как «недавно»… Это если с другими сравнивать. Как-то он это назвал… ах, да, в «творческий поиск». Да так и остался. Говорит, позвало его, и не смог ослушаться. Он – мастер золотые руки. Художник, резчик по дереву, реставратор. Ну это там, откуда приехал. А тут все больше плотник да столяр. Вот скамья от него.

Любава махнула рукой в сторону скамейки. Алиса проследила за ней взглядом. Скамейка как скамейка. А бабушка продолжала рассказ:

– Хоть резьбой тоже балуется. Но не просто режет и строгает – по этому делу у нас больше Трофим. А Владик в каждом куске дерева видит душу, скрытый образ. Из покореженного бурелома, из сухого скрюченного ствола может такое создать... Залюбуешься. Игрушки, что вот-вот оживут, посуду, из которой приятно есть, мебель, что рада тебе, когда садишься. Все у него выходит живое, теплое, с характером. Он ловит настроение леса, с деревьями говорит, спрашивает у них разрешения, если надо немертвое взять. Они ему сами подскажут, что из них можно сделать, какую форму высвободить на свет. Он – воплотитель душ и преобразователь форм. Вот, кстати, кувшинчик и от него у меня, и вот эта крынка…

– А шестой? – не удержалась Алиса, загибая пальцы. – Ты, Трофим, Аграфена, Мария, Владислав... Кто же последний? Шестой житель?

Любава опять на мгновение замялась. Тень пробежала по ее обычно доброжелательному и спокойному лицу. Она отвела взгляд в сторону темного окна, частично скрытого занавесками.

– В том конце улицы, где солнечное поле сменяется лесом, живет Василиса, – произнесла она тихо. Внучке пришлось напрячь слух, чтобы разобрать бабушкины слова. – Тени там уже совсем густые, но ты их не бойся, они все же наши. А женщина она... особенная. Строгая, замкнутая, нелюдимая. Она ткет. У нее в доме – старинный станок, сама его из неведомых обломков собрала и настроила. И ткет она – как музыку играет – полотна такие получаются... на них можно смотреть часами, как на картины. Узоры на них сами складываются – то вдруг проступит лесной пейзаж, где каждую еловую иголочку видно, то звездное небо, то лицо незнакомца, глядящее на тебя из глубины веков, то город какой или событие. Она может выткать судьбу. Исправить ошибку прошлого или... наоборот, запутать нити.

Любава вздохнула и словно очнулась. Голос ее обрел нормальную силу:

– Но просит она за свою работу дорого. Не деньгами, понятно. Частичкой души, что ли. Или бесповоротным обещанием. Или коренной памятью. Так что ходят к ней редко. Только в самых отчаянных случаях, когда уже больше некуда. Власть ее… И темная, и светлая одновременно – или ни та и не другая – очень древняя и очень опасная. С ней нужно быть настороже. А лучше вообще с нею не быть. Она – воплотительница судьбы, но ее дорожки не всегда ведут к свету.

Алиса слушала, зачарованная и напуганная одновременно. Каждый житель деревни представал перед ней не просто человеком, но персонажем из древней легенды, обладателем уникального дара, а то и нескольких.

– А у тебя есть что-нибудь от нее?

Любава вздрогнула и сделала быстрый жест рукой. Выдохнула лишь одно слово:

11

Стекла в окнах задрожали и загудели на разные голоса, а чашки на столе мелко и тревожно зазвенели. Алисе показалось, что в их звоне можно различить тревожные слова.

В тот же миг электрический свет снова погас. В дом вползла вязкая, почти осязаемая тьма. И вместе с ней – звенящая тишина. Звуки пропали: даже угли в печи не трещат. Впрочем, может, они уже прогорели?

Алиса боялась не услышать своего голоса.

– Что это? – испуганно, сорвавшись на шепот, выдохнула она. И с облегчением осознала, что отлично себя слышит.

– Ничего, ничего, – с некоторой озабоченностью в голосе отозвалась бабушка. – Это ляга.

Алиса в темноте почувствовала, как она встала.

– Лягушка? – недоверчиво переспросила Алиса.

– Ну, не совсем лягушка, – в голосе Любавы послышалась вымученная усмешка. – Сидит себе где-то в самой глухой топи старая-престарая, с печку величиной, лягушка-квакушка. Сны свои смотрит. Иногда так громко квакает во сне, что аж земля дрожит...

Опять шутит, что ли? Алиса услышала ее шаги, мимо промелькнула тень.

– Силы там разные есть, – донесся со стороны голос Любавы. Похоже, она подошла к выключателю. – Не наши. Не злые, нет... по большей части. Но чужие. Позабытые, дикие. Спят себе с незапамятных времен в своих болотах, в глубоких бочагах, в топи-трясине. Иногда просыпаются, шевелятся, ворчат что-то. Да кто их поймет-то? Нам их языки неведомы.

Раздался негромкий шелест – похоже, Люба опять провела ладонью по выключателю. Едва различимо донесся ее успокаивающий шепот. И свет вспыхнул. В этот раз он оказался нервным, дрожащим, красноватым. И лампочка ненадолго странно и жутко загудела, словно с чем-то борясь.

Но вот и все! Горит как раньше. Победила лампочка в борьбе со своим неведомым «чем-то». Да будет свет!

– Бузят они иногда. Или любопытствуют. Особенно когда чувствую новую силу. Новую, незнакомую кровь на своей земле. – Любава вернулась к столу, но не села.

Она стояла, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то за стенами дома.

– Что-то сегодня разошлись не на шутку, – пробормотала она себе под нос, и в ее голосе прозвучала озабоченность. – Обычно так не буянят. Чует мое сердце, неспроста это...

– Да кто ж эти «они»? – воскликнула Алиса, уже не в силах сдержаться. – Эти древние силы? Или кто-то другой?

Она обхватила себя за плечи, внезапно ощутив холод. Дикий холод, возникший словно бы внутри ее головы и быстро-быстро растекшийся по телу.

Любава медленно повернулась к ней. Выражение ее лица было серьезным, а взгляд – сосредоточенным. Она положила ладонь Алисе на лоб и прошептала два-три слова, смысл которых остался непонятен. Тут же от ее ладони повеяло жаром – буквально на миг – и Алиса перестала мерзнуть.

– Те, кто живут за рекой, в глухих болотах, – как ни в чем ни бывало ответила ей бабушка. – Кого сюда, на нашу сторону, не пускают наши деревенские… Местные. Свои.

Любава вздохнула словно бы даже с сочувствием. К тем, болотным, чужим.

– Тянет их иногда к свету, к теплу, к человеческому жилью. Пробуют прорваться, потеребить границы. Но не выйдет. Деревня наша крепко стоит. Мы держимся вместе. Зла-то в них нет… Ну или не во всех есть… Просто... сила у них такая… тяжелая, темная. От нее и свет гаснет, и техника барахлит, и в голову дурные мысли лезут. Ничего страшного, – повторила она, на этот раз прозвучав совсем неубедительно. – Это редко бывает. А чтоб вот так… совсем редко. Надо переждать.

По тому, как Любава сжала губы и как внимательно вслушивалась в тишину, было ясно, что «ничего страшного» – это лишь формулировка типа «все под контролем» из голливудских фильмов. На самом деле все, мягко говоря, «несколько серьезнее» и может по-настоящему угрожать деревне. А, значит, и ей, Алисе, внучке бабушки-волшебницы.

«Ну конечно, – подумала Алиса, – пытается успокоить перепуганную студентку, горожанку тепличную, к тяготам непривычную».

– Они... очень опасные? – стараясь выглядеть спокойно, спросила она.

– Для тех, кто сам к ним пойдет, кто проявит глупость и самоуверенность – да, – прямо, без прикрас ответила Любава. – Любопытных и наглых гордецов они не терпят. Могут и запутать, и в трясину завести, и навязчивыми видениями замучить. Могут и погубить. И поработить. Но к нам, в сердце деревни, они не суются. Силы не равны. Наша воля и связь с этой землей – сильнее. Так что спи без тревог. Просто запомни правило: не ходи одна за реку. Никогда. А лучше вовсе к ней не подходи за околицей. Только в деревне. И не слушай, если кто позовет оттуда знакомым голосом. Или помощи попросит. Прикинется ребенком-потеряшкой или принцем раненым… Да хоть мама родная, хоть отец, хоть возлюбленный, хоть я сама… Не они это, запомни крепко. Не они, а морок. Ладно? Договорились?