Жрец Хаоса. Книга ХVII (СИ) - Борзых М.

«Девственных жён не бывает, — хмыкнула про себя Карагёз-хатун. — Консумация есть обязательный элемент брака. Тогда кто я? Кого нужно прятать, нельзя взять в брак или представить наложницей, но при этом оставить девственной… Сестра кого-нибудь из правителей? Вдова мужа, которого убили на свадебном обряде?»

Последнее предположение было навеяно легендами, которые она сейчас читала, но подходило под общую концепцию.

«Другой вопрос, что вдову кого-нибудь из правителей с лёгкостью можно было взять и в жёны, и в гарем. Если только за ней не стояла некая сила, способная надавать по рогам за подобные действия».

Так и не придя к какому-либо выводу, Карагёз вновь увлеклась чтением.

И в этот момент бледный свет артефактных светильников погас. Из темноты сформировался смерч, постепенно сменивший форму с вихря на вполне мужскую: проявилась белозубая улыбка на жёстком скуластом лице с аккуратно подстриженной бородой. Фигура вполне себе атлетическая — руки знают, что такое сабля, тело знает, что такое тренировки. Если абстрагироваться от того, что этот мужчина, скорее всего, её украл, опоил, лишил памяти о собственном прошлом и заточил в двойное кольцо, отрезая от силы, то в целом выглядел он вполне достойно. Не старый, не лысый, не щербатый, не горбатый и не толстый, размякший от лени и праздности. Однако всего предыдущего это не отменяло.

Султан многообещающе улыбнулся. Глаза его были полностью затоплены Тьмой:

— Карагёз-хатун, я освободился немного раньше. Порадуй же своего Повелителя после трудов праведных.

Судя по плескавшейся в глазах султана Тьме, Карагёз сразу поняла, что адекватного разговора с султаном не выйдет.

Глава 4

Султан Баязед ожидал от наложницы с зачищенной памятью поклонения и восхищения. Он возник из вихря Тьмы посреди её покоев, окружённый ореолом собственной силы, с белозубой улыбкой на смуглом лице. и приготовился принять привычные ему трепет, обожание и готовность удовлетворять все его прихоти. В конце концов, кто он и кто она? Повелитель Тьмы и наложница, поднятая из грязи до султанских покоев.

Вместо этого он столкнулся с абсолютно диаметральной реакцией.

— Простите, — произнесла Карагёз-хатун, откладывая фолиант в сторону и поднимаясь с тахты. Движения её были плавными, но в них не было и намёка на подобострастие. — Но чем докажете, что вы султан? Ибо ко мне тут даже в купальне кое-кто наведывался. Если бы я покорялась и выполняла прихоти каждого встречного мужчины, честь моя стояла бы под большим вопросом.

Султан, с одной стороны, понимал, что подобное опасение имеет место быть после нападения в хамаме. Действительно, к ней уже пытался пробраться посторонний, и бдительность была оправдана. Но, с другой стороны, Баязед был чересчур нетерпелив, хотел получить быструю разрядку и начинал злиться. Тьма, подогретая прерванным развлечением с Амрапали, требовала выхода.

— Я появился в твоих покоях, экранированных от всего дворца, с помощью смерча Тьмы, — процедил он. — Неужто этого недостаточно?

Он щёлкнул пальцами, и совсем рядом с наложницей, едва не задев её лицо, щёлкнули два теневых кнута. Воздух рассекли чёрные полосы, и там, где они прошли, мраморный пол покрылся тонкими трещинами. Но, рассчитывая произвести впечатление, он не добился необходимого эффекта. Девушка даже не вздрогнула от щелчка возле лица. Вместо этого она холодно улыбнулась:

— Не самый сильный конструкт. Вихрь был убедительней. Но я удивлена. Неужто для того, чтобы затащить к себе в постель женщину, вам приходится щёлкать кнутом, словно загоняя кобылу в стойло? Ещё и ярмо в виде магоподавителя на шею цеплять. Скучно, грустно и предсказуемо. Ни разу не пытались объездить скакуна, чтобы он признавал лишь вас единственным хозяином?

Слова выбешивали Баязеда всё сильнее. Тьма подняла голову внутри его источника, заклубилась, требуя поставить девчонку на место быстро и жёстко.

— Вот именно, — прорычал он. — Кобыла. Ты всего лишь племенная кобыла. Слово тебе не давали. И если ты не знаешь, что такое почтительность, мне придётся, как и любую кобылу, тебя высечь.

В руке у султана материализовалась специальная плётка — в начале имевшая вид сплетённого в косу кнута, который на концах расходился на несколько более мелких косичек. С такими обычно пороли рабов где-нибудь на конюшнях в наказание, в назидание остальным.

Первый удар попросту испепелил и разложил шёлковое покрывало, которое скинула с себя строптивица на постель. Второй превратил изысканные одеяния в лохмотья, что расползались словно кожа после загара. Следующий удар теневой плети, хоть и должен был принести боль, не возымел никакой реакции. Вместо почерневшей, обугленной раны на теле сворованной девицы проявился лишь сероватый рубец.

— Что за… — не поверил своим глазам Баязед и влил гораздо больше Тьмы в собственное оружие.

От следующего удара на коже проявилась уже чёрная полоса. Баязед победно улыбнулся. Вопрос решался только размером выливаемой силы. Понятно, что у тенемантки, благодаря наличию собственного дара Тьмы, имелось сопротивление собственной стихии. А потому, видимо, с первого раза удар не достиг нужного эффекта.

Однако же, получив результат, след на теле строптивицы, Баязед не добился даже вскрика. Ответом ему были лишь холодная усмешка и чуть сузившиеся глаза. Удары следовали один за другим. На обнажённом теле девушки вспухало всё больше чёрных рубцов, но она даже не дёрнулась, чтобы скрыться, продолжая с насмешкой подзуживать султана:

— Что же вы, непокорная кобылка попалась? Не то, чего вы ожидали? Думали: если стереть память, обрядить в тряпки, нацепить на меня всевозможные цацки — получите на всё готовую одалиску? Я вам не османка. Покорности от меня не ждите.

— Покорность мне не нужна! Мне нужно слепое подчинение и обожание! Чтобы ты дышала, когда я прикажу, чтобы ты кричала, когда я прикажу, чтобы ты молчала, когда я прикажу, и ублажала меня по первому приказу!

Говоря это, султан приблизился к собственной наложнице и чуть не поплатился за беспечность, едва не получив клинок, больше похожий на заточку, в шею. Благо, спасла собственная реакция и предупреждение тени: он хлыстом обвил руку девицы и отвёл её в сторону.

— Ах вот какие игры ты предпочитаешь, — оскалился Баязед. — Тогда любая кобыла должна знать, что за строптивость её ждёт наказание.

Хвост его плети трансформировался в нечто, что оплело рукоять кинжала, вырвав его из ладони девицы. Вновь разорвав дистанцию, султан принялся неистово хлестать кнутом, но теперь с наконечником в виде лезвия от клинка. Кровь брызнула в разные стороны. Но даже глубокие раны на теле не заставили её закричать.

— Я буду избивать тебя и насиловать! Всякий раз, изо дня в день, из ночи в ночь, посещая твои покои! Я превращу твою жизнь в самый страшный кошмар! У тебя был шанс жить подобно султанше, но ты его упустила! Что ж, поживёшь как рабыня!

Перед султаном лежало тело, некогда бывшее прекрасной девушкой, сейчас же больше напоминавшее изрезанный кусок мяса. На дне глаз плескался океан ненависти и насмешки. Без памяти, без сил, она всё равно держала спину прямо, будто проглотила кол — то ли честь, то ли чувство собственного достоинства не давали ей согнуться и отступить.

— Хоть у кобылы, хоть у рабыни было имя до того, как они попади сюда… — прохрипела она. — Какого имени ты так боялся, что выжег мне память? Как меня звали?

— Заруби себе на носу две вещи, — цедил султан сквозь зубы, — первое, я никого и ничего не боюсь, второе… рабыне имя не положено.

Влив в плеть такое количество силы, что та начала вибрировать от переполнивших её эманаций, султан последний раз с оттяжкой, острасткой и с удовольствием, хоть отчасти заменившим ему эротическое возбуждение от игр с Амрапали, ударил по лежащей перед ним девице.

Увлечённый своими переживаниями, он не слышал, как Тьма гудела вокруг тревожно, словно улей пчёл, пытаясь предупредить. Его собственная верная тень на последних мгновениях попыталась преградить дорогу хлысту, но султан приказал ей не вмешиваться. В неразберихе послышался тихий звон лезвия клинка о дужку ошейника-блокиратора. Попутно лезвие распороло шею вдоль, от уха до ключицы.