Системный Кузнец XVIII (СИ) - Мечников Ярослав

Кто-то посторонился, пропуская меня с крыльца, и я пошёл через поредевшую толпу, не ускоряя шага. Между лопатками держалось ощущение чужого внимания. За пазухой лежали всё те же подлинники, только к ним прибавилась отметка о заседании, на котором предстояло защищать последнюю волю Виго. Дальше по улице наконец ударил молот, подхватив привычный утренний ритм. Я машинально сосчитал удары до паузы и потёр палец, испачканный сажей от клейма; чёрная полоска въелась в складку кожи и никак не сходила.

Глава 2

Сажа от клейма Виго въелась в складку указательного пальца. Я потёр её о край рубахи ещё у Дома Цехов, потом на спуске к Подолу, а возле рыбных лавок остановился у бочки с водой и сунул туда обе руки. Вода была прохладная, с мелкой чешуёй у поверхности. Сажа посветлела, однако узкая чёрная черта возле ногтя осталась. Я потрогал её большим пальцем, вытер ладони о штаны и пошёл дальше, держа руки за спиной.

Через десяток шагов я это заметил и удивился. Прятать было нечего: сажа и сажа, у любого кузнеца на руках её больше. А руки всё равно не хотели показываться, будто мальчишка, к которому я шёл, мог разглядеть на них что-то ещё. Что именно, я сам толком не понимал. Внутри засело что-то неловкое, похожее на стыд, только непонятно за что. Я вынул руки из-за спины и заставил себя идти как обычно.

Дом Цехов остался наверху, вместе с голосами мастеров у ворот и кабинетом, где Ланцо обещал вынести бумаги Виго на Совет. Под рубахой шуршали возвращённые подлинники: лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти. Секретарь зарегистрировал их при мне, выдал расписку и назвал день заседания. Я получил расписку и день заседания — всё, кроме главного: записи о передаче. Ланцо собирался оспаривать её, потому что в цеховой книге Виго умер раньше, чем успел отдать мне своё клеймо. Исправить эту ложь должны были старшины, а до тех пор мой разряд и двор Виго оставались там же, где с утра.

Я мог подняться в «Три Балки», собрать Алекса и начать прикидывать, кого приводить на Совет. Вместо этого свернул к воде. Энрике Щегол дал мне адрес мальчишки позавчера ночью, когда мы везли тело Виго за Морру, и я обещал прийти днём. Вчера хоронили Виго, а сегодня я наконец мог исполнить обещание. В голове всё время возникало это «наконец», хотя между разговором с Энрике и нынешним полуднем прошло совсем немного. Для Щепки время, наверное, шло по-другому. О том, что с ним случилось в Бухте, Энрике успел рассказать только самое страшное.

У Рыбного конца коптильни стояли близко к домам. Дым стлался над улицей, а за ним тянуло мокрыми сетями; по запаху я находил дорогу к реке даже там, где вода скрывалась за стенами дворов. От коптильни у берега отсчитал вторую улицу вверх и третий двор слева. Дверь была синей, только старой краски на нижней доске осталось меньше, чем голого дерева. Я постучал и невольно снова убрал руки за спину.

Дверь приоткрыла старуха с платком, завязанным низко над бровями. Она посмотрела сперва на мои сапоги, потом на лицо и оставила створку между нами.

— Кого надо? — спросила она сухо. — Рыбу у нас не продают. За рыбой обратно к коптильне.

— Пьетро. Его Щепкой зовут. Я Кай, кузнец, он у меня в Бухте учился. Энрике сказал, что мальчик живёт у вас, бабушка Тереза.

Старуха нахмурилась ещё сильнее и перевела взгляд через моё плечо, на улицу, будто проверяла, один ли я пришёл. Моё имя её, похоже, не успокоило. Почему — я мог только гадать. Может, в военное время по берегу ходило слишком много чужих мужчин, которым для барж годился любой подросток покрепче. Может, за Щепкой уже кто-то приходил и тоже называл себя другом. А может, ей просто не понравилось моё лицо.

— Имя всякий назовёт. Энрике самого приводи, — сказала она и начала притворять дверь. — У мальчишки и без гостей хватает…

Со двора за её спиной донеслись быстрые шаги. Тереза оглянулась и придержала створку локтем, а я увидел тёмную копну волос над её плечом. Через мгновение Щепка протиснулся в проём, задел бабку плечом и налетел на меня с такой силой, что я отступил на шаг. Он ухватил меня обеими руками за рубаху у боков и прижался лицом к груди.

Энрике рассказывал, как на гребной барже мальчишка вцепился в него так, что он еле разжал ему пальцы. Сейчас пальцы Щепки тоже не слушались. Я положил ладонь ему на затылок, и он только вцепился крепче.

— Это ты, значит, — проговорила Тереза с порога. Голос у неё смягчился, хотя дверь она всё ещё держала как заслон. — Уж не серчай, мастер. На той седмице двое приходили, тоже Щегла поминали, тоже ласковые. Всё спрашивали, сколько мальчишке годов да крепок ли. С барж люди, ясное дело, гребцов ищут. Я их кочергой проводила. — Она помолчала. — А этот с утра ко всякому стуку бегал. Заходи уж, раз дошёл. Нечего на улице стоять, соседи глаза проглядят.

Мы вошли в небольшой двор, где на верёвке висели рыбацкие рубахи. Щепка выпустил мою одежду только на пороге дома. Когда он отстранился, я смог его разглядеть. В памяти он так и остался мальчишкой, который доставал до наковальни, только встав на перевёрнутый ящик из-под тунца. Таким я его запомнил в первые месяцы, таким и носил в голове всё это время. Живой Щепка оказался выше. За несколько месяцев на голову не вырастают — значит, это память держала его маленьким, а он рос себе, как все мальчишки. И всё-таки он изменился: вытянулся, щёки впали, рубаха сидела на нём теснее, чем следовало, а запястья так и остались тонкими. На ладонях виднелись старые кузнечные мозоли, на ногах — новые, ещё не разношенные башмаки. В Бухте он всё лето бегал босиком. Может, башмаки купил Энрике на мой золотой, может, отдал кто-то из соседей. Щепка посмотрел на меня снизу вверх, словно хотел убедиться, что я и после нескольких шагов останусь тем же человеком.

— Энрике утром заходил. Сказал, маэстро придёт, — произнёс он. — Я думал, после полудня.

«Маэстро» было словом Энрике. В Бухте Щегол звал меня так в шутку, растягивая, а Щепка всегда говорил просто «мастер Кай». Сейчас он повторил за Энрике, даже с его растяжкой. Я кивнул. Полдень, кажется, уже прошёл, но в дыму коптилен солнце было трудно разглядеть.

В доме стояли стол и печь. Тереза подвинула мне табурет, себе взяла место у печной заслонки, а Щепка сел напротив и долго смотрел на мои руки, лежавшие на столе. На краю столешницы темнела зазубрина, старый след ножа, и он водил по ней большим пальцем.

— Как тебе тут? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Сухо. Энрике рыбу носит.

— Денег хватает?

Ответила Тереза, и сердито, будто я её обидел:

— Хватает. Щегол серебра оставил столько, что до весны не проешь. Я ему говорю: куда мне столько, а он — не твоё, бабка, дело, на мальца трать.

Выходит, Энрике разменял мой золотой, как и обещал, и отдал на мальчишку. Сколько именно, я при Щепке спрашивать не стал.

У меня было множество вопросов о Бухте. Я попробовал начать с того, где находился сам Щепка, когда пришли королевские люди. Он не поднял головы, только сильнее прижал палец к зазубрине и заговорил ровно, почти без запинки. Голос у него был чужой, взрослый: так старые рыбаки в «Трёх Волнах» пересказывали, сколько сетей унёс шторм.

Сначала он был у кузни Тито. Старый кузнец, которому я передал мальчика перед своим отъездом, вышел оттуда с молотом, когда на площади у колодца начался спор. Щепка пошёл следом, хотя Тито велел оставаться.

— Он сказал: «Сиди у горна», — Щепка на миг поднял на меня глаза и снова опустил. — Я не сел.

У колодца стоял староста Бартоло. Королевские люди требовали лодки для флота, Бартоло отказывался: без лодок в деревне нечем было бы кормить детей. Тито встал рядом с ним. Щепка говорил об этом, глядя на зазубрину под пальцем, и я понял, что оттуда, с края площади, он видел обоих.

Энрике уже рассказывал мне, чем кончился спор. Я всё равно ждал, что мальчик остановится раньше. Он вспомнил начальника с факелом и то, как люди у колодца вдруг бросились врассыпную. Тито и Бартоло остались лежать. Дальше загорелись сушильные рамы с рыбой, ветер понёс огонь по крышам, и Щепка побежал к моей старой кузне на уступе. Кузня стояла особняком, между причалом и скалами, и огонь с деревни туда бы не дошёл. Он думал пересидеть там, пока всё не кончится.