Деревенщина в Пекине 8 (СИ) - Форд Крис

Хоу Ган смотрит на него с лёгким недоумением, которое он не успевает скрыть:

— Но вы же с ней по другую сторону? Конкурируете на уровне идей, на политическом поле.

Оба замолкают. Не надолго — ровно на столько, сколько нужно, чтобы обменяться коротким взглядом. Потом круглолицый смотрит на Хоу Гана — серьёзно, без ухмылки, которая была там всё это время.

— Именно поэтому и говорим, — произносит он ровным голосом. — Ты понимаешь, как работает большая игра? В ней противники — это не враги. Это люди, которых нужно знать изнутри. Знать лучше, чем они знают себя.

Усатый берёт нить разговора:

— Если ты вдруг окажешься в её поле зрения — а при твоих данных это не фантастика — и если сможешь войти в круг её приближённых, то у нас появится свой человек, свои глаза, свои уши. Важно понимать, что происходит внутри, как принимаются решения, куда движется проект.

— Ага. А если у неё ничего не выйдет, — добавляет круглолицый, — то будет кому принять дела и передать дальше — в нужные руки, с нужным пониманием, что к чему и почему.

Хоу Ган не ожидал, что поход в туалет в середине корпоративной вечеринки обернётся именно таким разговором. Всё сформулировано аккуратно, без давления, без обязательств — просто имей в виду, просто думай. Но за их словами стоят реальные планы.

— И сделай что-то со штанами. Там народ внимательный, особенно женщины.

Общежитие. Одиннадцать часов вечера.

Сестра уже час как спит на диване.

Завтра вставать в шесть, к полвосьмого нужно быть в лицее — первая неделя учёбы потребовала от неё значительно больше сил, чем она ожидала. Пробелы в знаниях обнаружились быстро, но это решаемо — репетитора нашёл за десять минут через знакомых в университете, кое в чём буду помогать сам. Первое время ей будет тяжело, это нормально, но сестра у меня не из тех, кто ломается от трудностей. Через что мы с ней прошли в Суншугоу — столичным такое и не снилось.

Это, кстати, одна из причин, по которым местные не любят приезжих.

Когда человек выбирается из настоящего ада — не из дискомфорта, а именно из ада — он делает всё возможное, чтобы удержаться в новых условиях. Готов работать больше, дольше, иногда дешевле. И главное — такие люди не унывают, потому что у них нет на это ресурса и привычки. Для них горячая вода из крана каждое утро — это уже маленькое счастье, которое они не принимают как должное. Апатия, депрессия, выгорание, экзистенциальный кризис — всё это модные слова из другого словаря, из другой жизни. Они знают с детства, что рассчитывать можно только на себя. Не ждут помощи от родителей — сами помогают им из столицы, как только появляется возможность.

В деревнях о тех, кто уехал в Пекин, говорят с нескрываемым уважением. Потому что решиться на этот шаг могут единицы.

Только подхожу к кровати, чтобы лечь рядом со спящей До Тхи Чанг — как раздаётся стук в дверь.

Негромкий, но настойчивый.

В общежитие посторонних не пускают в такое время — значит, кто-то из своих. Но кого могло принести так поздно?

Подхожу к двери, открываю, на пороге стоит Хуан Цзяньру.

Первое, что бросается в глаза — огромная спортивная сумка на плече. Не дамская, не дорожная — именно спортивная, армейского вида, тяжёлая, потому что она держит её двумя руками, перехватив лямку. Второе — взгляд. Усталый, хмурый, с тем особым выражением человека, который только что принял решение и ещё не отошёл от него до конца.

Я не успеваю ни удивиться вслух, ни произнести хотя бы слово приветствия, как она молча проходит мимо меня в квартиру, бросает сумку на пол с глухим тяжёлым звуком и начинает разуваться.

Мне остаётся только закрыть дверь.

— Из ведомственной квартиры попросили выселиться? — раздаётся за моей спиной голос До Тхи Чанг.

Я оборачиваюсь. Вьетнамка стоит в двух шагах позади меня — абсолютно бесшумно, как будто материализовалась из темноты. Ещё секунду назад она спала, а я не слышал ни звука, ни шороха.

— Да, — коротко отвечает Хуан, не поднимая взгляда от шнурков.

Честно говоря, даже не знаю, что меня поразило больше — то, что вьетнамка угадала с первой попытки, или то, что она умудрилась бесшумно встать с кровати и оказаться за моей спиной прежде, чем я успел что-то сообразить.

— Выселиться? — переспрашиваю у Хуан. — Ты там три года жила.

— Четыре, — поправляет она. — Начальник издал приказ. Служебная необходимость, освободить жилплощадь в кратчайшие сроки.

— Такие решения можно оспорить. Это вообще законно — выгонять человека одним днём?

Глава 4

— В конкретной ситуации — ничего не сделать, — произносит она ровным голосом, из которого намеренно вычищены все эмоции. — Когда я подавала заявление на квартиру, формально не подходила по нескольким параметрам. Начальник тогда всё равно одобрил. — Короткая пауза. — Не буду уточнять, сколько ушло и кому. Теперь начальник тыла городского управления сменился — там вообще никто долго не задерживается в последнее время. Если я начну рыпаться и оспаривать, то это обернётся против меня же. Быстро найдут, за что зацепиться.

Картина складывается без особого труда. Понятно, по чьему негласному указу всё произошло. Хуан далеко не глупая — если она предпочла собрать вещи и уйти, а не сражаться за квартиру, значит другого разумного варианта у неё просто не было. Госслужащие предпочитают слепо следовать приказам сверху потому что слишком хорошо знают, чем заканчиваются попытки сопротивляться системе изнутри. В последнее время новости о задержаниях и исключениях из партии высокопоставленных офицеров появляются регулярно.

Например, недавно лишились своих постов шесть генералов народно-освободительной армии — за один раз, далеко не последние люди. Официальные причины всегда одни и те же: коррупция, взяточничество, злоупотребление служебными полномочиями. Были ли они действительно виновны или просто перешли кому-то дорогу — этого никто никогда не узнает. Если с генералами так поступают, что говорить о судьбе обычного старшего лейтенанта полиции, которая решила спорить с системой по жилищному вопросу.

— Прилично же у тебя личных вещей там сгорело, — спокойно констатирует До Тхи Чанг, окидывая взглядом сумку.

— Есть такое, — соглашается Хуан без особой горечи, с усталым смирением. — Но ладно бы только вещи. Я там ремонт за свой счёт сделала. Выбирала всё сама — мебель на заказ, материалы приличные. Делала для себя, с расчётом что проживу там не один десяток лет. Пару дней назад унитаз заменила на японский.

Она называет конкретный бренд — не самый дешёвый, мягко говоря.

До Тхи Чанг негромко присвистывает:

— Половина месячной зарплаты.

— Дело не в деньгах, — чуть жёстче отвечает Хуан. — Я не на зарплату живу, ты же понимаешь. Просто… неприятно оставаться без своего места. — Она переводит взгляд с вьетнамки на меня. — И это, как я понимаю, только первый звоночек.

Последнюю фразу она произносит тише, и именно в ней — вся суть происходящего.

— Я помню, ты говорил, что у вас пока сестра живёт, — в голосе полицейской появляется нотка неловкости, которую она не привыкла демонстрировать. — Извини, но мне сейчас буквально некуда пойти.

— Что-нибудь придумаем, — почёсываю затылок и оглядываясь к дивану.

Мысленно оцениваю ситуацию. Кровать занята, а на диване спит Ихан. Свободного спального места нет, разве что пол. Но даже если так — нас уже трое в небольшой квартире, с появлением Хуан станет четверо.

— Втроём поместимся? — произносит До Тхи Чанг, кивнув на кровать. Обращается, что характерно, не ко мне, а напрямую к Хуан.

— Ты имеешь в виду — его посередине?

— Да.

Моё мнение, видимо, девушек не интересует.

— Должны поместиться, — без малейшего смущения оценивает кровать Хуан. — Надо пробовать. Вариантов так и так нет. Хотя если что — у меня с собой есть пенка. Выдавали на полевых учениях на курсах усовершенствования оперативного состава, я её на всякий случай всегда держу в сумке.