Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Есть быстрее, чем порча успеет одержать верх. Я вогнал себя в режим, который даже циклами назвать сложно. Это была непрерывная, монотонная работа, как движение мельничного колеса: отрезать кусок, проглотить не жуя дольше необходимого, встать в позу, провести Дух по привычному уже маршруту, почувствовать, как жар Крови разгоняется по венам, сжигая усталость и тонкой пленкой покрывая внутренности, снова отрезать кусок.

Сон почти исчез: тело, накачанное Духом и тяжелой пищей, требовало его все меньше. Я дремал урывками, одним ухом прислушиваясь к ночным звукам леса – к шелесту листьев, к далекому уханью филина. Но в основном – только практика и еда. Еда и практика.

Как только я вернулся к пику своей физической формы, прогресс ускорился в разы. Переход к седьмой позе я отточил за два дня. Восьмая поза, завершающая второй микроцикл из четырех, потребовала еще пяти дней непрерывных усилий.

Когда я наконец встал в нее устойчиво, без дрожи в коленях, тепло, идущее от крови, усилилось кратно. Из согревающего, рассеянного потока оно превратилось в почти осязаемое, плотное ощущение, как будто под кожу залили густой теплый воск.

Мышцы, погруженные в эту патоку, стали со временем более упругими, как туго натянутые сыромятные ремни, кости отзывались тихим звоном – прочные, будто отлитые из бронзы. Сила росла не взрывными, опасными скачками, а постоянным, неуклонным приливом, как поднимающаяся вода в полноводной реке.

Девятая поза, открывающая третий набор из четырех, далась за следующие пять дней. Десятая – за десять. Каждый новый шаг вперед требовал больше энергии, больше концентрации, но и отдавал с лихвой.

Я не просто механически повторял движения из книжечки – я чувствовал кожей, как с каждым завершенным циклом моя кровь, насыщенная Духом, становится тяжелее, плотнее. Она качалась по жилам с могучей, медленной силой, разнося не просто энергию, а какую‑то новую, глубинную выносливость в каждую клетку, в каждый сустав.

Прошло двенадцать дней после того, как я устойчиво освоил десятую позу. С момента смерти волчицы – почти ровно месяц. И я не мог больше игнорировать то, что чуял нос и чувствовал желудок.

Запах в ближайших к логову окрестностях изменился. К привычным, почти родным запахам сырой земли, влажного мха и звериного духа добавился новый – сладковатый, тяжелый, въедливый. Он висел в воздухе несмываемым пятном. Запах тления.

Он шел от останков волчицы, от того, что я не успел или не смог съесть. Мясо, даже пронизанное могучей силой Духа, не могло сопротивляться гниению вечно.

Пока мой желудок, укрепленный и измененный, справлялся, перемалывая и это. Но с каждым днем привкус становился сильнее, а после еды по телу разливалась слабость и подкатывала легкая тошнота вместо привычного прилива тепла.

Тело начало подавать сигналы тревоги, бунтовать против этой испорченной пищи. И я решил прислушаться к нему. Но оставались два органа, самые важные, самые насыщенные, которые я, следуя старому уроку, оставил напоследок, аккуратно отделив и завернув в чистую кожу.

Сердце и мозг. Они лежали теперь отдельно на большом, плоском камне – слегка подсохшие, сморщенные, но еще не тронутые разложением. Их собственная мощь, куда бо́льшая, чем у обычной плоти, держала гниль на расстоянии.

Я взял сердце. Оно было очень тяжелым, плотным и упругим, как туго набитый влажный мешок. Клыком волчицы, острие которого я регулярно подтачивал о камень, разрезал его на несколько толстых ломтей, похожих на куски сырой печени, но гораздо более волокнистых.

Первый кусок пошел очень трудно. Мясо было невероятно жестким, с сильным железным привкусом, который почти полностью перебивал легкую кислинку начинающейся порчи.

Я жевал медленно, заставляя челюсти работать через сопротивление каждой волокнистой нити. По телу даже без начала практики распространялось тепло.

Немедленно, не дожидаясь, пока энергия взорвется изнутри, я встал в первую позу второго набора и начал цикл. Сила из сердца раскалывалась внутри на осколки, как неуправляемая взрывчатая смесь. Ее нужно было немедленно ловить, направлять, распределять по уже проторенным путям.

Переходы между позами стали борьбой с этим бушующим внутри потоком, который пытался вырваться и разорвать меня. К седьмой позе я добрался, чувствуя, как мышцы словно наливаются тяжелым горячим свинцом от концентрированной мощи. К восьмой – уже через глубокую, но знакомую рабочую боль. Боль напряжения, а не повреждения.

Потом девятая позиция, десятая. Каждый новый шаг требовал все больше предельной концентрации. Сердце, казалось, снова билось, но уже где‑то в глубине моего живота, отдавая свою силу в упрямом, мощном ритме, совпадающем с ударами моего собственного сердца.

Не останавливаясь, я начал переход к одиннадцатой позе. Полностью не вышло. Снова первая, вторая…

Энергия сердца рвалась из цепей, которыми я ее сковал, начиная причинять уже действительно острую боль. И от того, что я не мог замкнуть цикл, вынужденный после последней позы прерываться и начинать сначала, давление этой энергии становилось только больше.

Но это определенно было еще то, с чем я мог справиться. Сжимал зубы до хруста, чувствуя, как под кожей на руках, шее и висках вздуваются и пульсируют жилы. Миллиметр за миллиметром, преодолевая чудовищное давление изнутри, с пятнадцатой или шестнадцатой попытки я завершил движение и застыл в одиннадцатой позе.

Все тело затрепетало единым, низкочастотным гулом, будто после удара в огромный медный колокол. Готово. Прорыв.

Я дал себе час отдыха, просто сидя на корточках в углу логова и дыша ровно, позволяя телу усвоить этот скачок, встроить новую мощь в свою структуру. Потом взялся за мозг.

Он был меньше сердца. И запах специфический: резкий, лекарственно‑горький.

Испытывая крайне противоречивые эмоции по поводу того, что держу в руках, я постарался съесть его как можно быстрее, не думая ни о чем. Вот только это оказалось большой ошибкой.

Энергия мозга была еще более дикой, более мощной, более яростной. Она не хотела течь по установленным мной траекториям, а впивалась тысячью тонких, раскаленных игл прямо в нервные узлы, в спинной мозг, в само ядро сознания.

Цикл из первых четырех поз едва сдерживал этот внутренний хаос в контурах тела. Когда я попытался перейти к пятой, чтобы направить бушующий поток в нужное русло, тонкая связь порвалась.

Я откашлялся и почувствовал, как из носа потекло что‑то теплое и соленое. Провел тыльной стороной ладони – кровь, алая и яркая.

Так нельзя. Если не взять энергию под контроль, то сгорю изнутри, превращусь в обугленный пустой сосуд. Я начал цикл в очередной раз. Снова не получилось – энергия пошла вразнос, ударив в виски огненной болью. Я выдохнул, стер свежую кровь с губ и начал заново.

И снова.

Сначала меня отбрасывало внутренним взрывом уже после четвертой позы, и я чувствовал, как в глазах темнеет. Но с каждым повторением, с каждым новым куском проглоченного мозга, я успевал провести чуть больше этой бешеной энергии по нужным маршрутам, прежде чем она вырывалась из‑под контроля, и продвигался по позициям все дальше.

Это была чистая, беспощадная пытка. Головная боль раскалывала череп на части, в ушах стоял неумолчный высокий звон, зрение мутнело и двоилось.

Но я продолжал. Еще кусок. Еще цикл. Еще. Я пытался выжить, усвоить эту адскую пищу хоть как‑то, превратить ее из яда в топливо. И постепенно, ценой десятков срывов, я почувствовал, как хаотичная, игольчатая энергия мозга начинает упорядочиваться, встраиваться в общую, уже могущественную систему Крови Духа.

Когда я провел завершающий, изматывающий цикл спустя почти сутки после поедания мозга под аккомпанемент плачущих подвываний волчонка, голодавшего часов двадцать кряду, я стоял почти в двенадцатой позе. До правильной и завершенной формы оставалось совсем чуть‑чуть.

Я опустился на землю. – весь в холодном, липком поту, дрожа мелкой, неконтролируемой дрожью, как в лихорадке. Из носа и ушей сочилась алая жидкость. От мозга во рту осталась только стойкая маслянистая горечь.