Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Замена убитому мной Топтыгину нашлась мгновенно. Даже как‑то немного обидно стало.

– Он построил всех на площади и сообщил, – Фая говорила теперь монотонно, как заученный урок, – что ты, Сашка, погиб при попытке сопротивления и бегства. Потом, до самого вечера, под его началом нас опрашивали. По одному. Отводили в дом старосты и задавали вопросы. О тебе. О том, когда ты стал странно сильным. О человеке из звезды. Видели ли мы что‑нибудь еще. Никто ничего не знал. Мама… она говорила только, что ты вдруг стал много есть и работать быстрее. Больше ничего.

На какое‑то время повисло молчание.

– В конце концов, – она махнула рукой в сторону окна, за которым лежала спящая деревня, – он скомандовал своим собираться и уходить. Никого дополнительно не наказали.

Посмотрела на свой раскрытый чемодан в углу, потом на пустую, неубранную кровать брата. В ее глазах на секунду мелькнуло что‑то острое и колючее, но тут же погасло.

– Федю… этот новый Топтыгин, забрал с собой. Сразу после опросов. Сказал маме и папе, что ему полагается награда. За помощь в раскрытии деятельности предателя Империи. За верность. А меня… он перед уходом подозвал. Сказал, что изучил мое дело. Что достижение Духовных Вен в моем возрасте – перспективно. Пообещал дать рекомендацию в академию своего клана в городе. Сказал собирать вещи, что через несколько дней приедет повозка. Вот я и собираю.

Я слушал и складывал факты в голове. Мундир видел, как волчица уносила мое тело. Для него, видимо, это выглядело как конец истории: Зверь тащит добычу в логово. Первый Топтыгин мертв. Тот маг, что дрался с Михаилом в небе, – тоже. Угрозы насчет семьи были их личной инициативой, крюком, чтобы зацепить и вытащить меня.

Новый командир, этот Дмитрий, пришел уже на пепелище, когда дело было формально закрыто. Портить отношения с деревней сейчас, когда главная цель – я – числился мертвой, уже не было смысла.

Особенно когда здесь была Фая – дарование, которое можно прибрать к рукам для своего клана. И Федя – полезный дурак, уже совершивший «подвиг» доноса.

Убить или серьезно наказать их семью – значит, навсегда отпугнуть других одаренных и потенциальных стукачей. Нет, куда логичнее было сделать вид, что все в порядке, забрать ценных подростков и уйти, сохранив лицо и влияние.

– А тетя Катя? – спросил я, глядя в черный квадрат окна. – Как она сейчас?

Фая вздохнула, потерла переносицу двумя пальцами.

– С ней все в порядке. Поправляется. Целитель говорит, рукой полноценно пользоваться уже не сможет – ожог глубокий, задело сухожилия. Но жива. Сейчас ее больше всего волнует не это.

Она сделала короткую, резкую паузу, ее взгляд скользнул к темному силуэту чемодана.

– Федю забрали. Меня забирают. Ты… умер. За хозяйством и участком будет некому ухаживать. Вот о чем она думает сейчас. Говорит, может, наймет кого из соседских подростков, но им надо будет платить, чего ей очень не хочется.

– Она… – Я сглотнул, почувствовав, что голос может дрогнуть, и заставил его звучать ровно: – Она что‑нибудь говорила? Про меня?

Фая посмотрела прямо на меня. Ее лицо в полосе лунного света было незнакомым – не холодным, а серьезным до боли и очень‑очень усталым.

– После того как Дмитрий объявил о твоей гибели на площади, она не заплакала сразу. Стояла как истукан. Потом, когда всех отпустили по домам, она зашла в дом, закрылась в их комнате и… выла. Буквально. Я слышала сквозь стену. И дня два еще ходила как тень, ничего не делала. Сейчас вроде взяла себя в руки, но… по ночам слышу – всхлипывает во сне. Иногда четко выговаривает твое имя. Потом стонет и затихает.

От этих слов в груди стало горячо и тесно, будто натянули туго веревку. Я потупил взгляд, разглядывая трещины на половице у своих босых ног.

Внутри что‑то екнуло. Не боль, а странное сжатие где‑то под ребрами, смесь вины и какой‑то горькой, нелепой неловкости. Я все еще думал о ней как о той самой тете Кате, которая орала и замахивалась. А она, похоже, правда беспокоилась обо мне и даже, возможно, любила. Как могла.

– Но ты не должен ей показываться, – продолжила Фая, и ее голос стал твердым, почти жестким, каким он бывал, когда она отчитывала Федю за особо глупую выходку. – И никогда, слышишь, никогда не сообщай ей, что ты жив.

Я поднял на нее глаза, слыша в ее тоне не только предостережение, но и что‑то еще.

– Почему?

– Потому что если она узнает, то не сможет этого скрыть. Она не умеет лгать. Не умеет играть. Даже если попытается, рано или поздно кому‑нибудь проговорится. И если этот «кто‑нибудь» доложит, тогда за нами придут снова, но на этот раз не ограничатся ожогом. Они убьют ее. И отца. Чтобы быть уверенными на все сто. А потом найдут и тебя. Лучше пусть думает, что ты мертв. Для нее… для всех здесь так безопаснее. И для тебя тоже.

Поморщился, почувствовав, как на дне сознания шевелятся старые обиды: будто приподняли камень, и оттуда потянуло затхлым запахом прошлого.

– С каких это пор тебя стала заботить моя судьба?

В моем голосе звучало не столько раздражение, сколько усталое, глубокое недоумение. Как будто я пытался сложить два и два, а получал пять.

Фая замолчала. Надолго. Так долго, что подумалось, не проигнорирует ли она вопрос, не сочтет ли его риторическим.

– С того дня, когда ты попытался ударить Федю на плацу. Того самого первого раза. До падения звезды.

Я не стал перебивать, не стал подгонять. Просто ждал, стоя неподвижно в середине комнаты.

– У меня всегда был талант к Сбору, – начала она шепотом, будто признаваясь в чем‑то постыдном или очень личном. – Но никаких… больших амбиций. Никогда. Я тренировалась потому, что мне нравилось само чувство – как Дух течет внутри. И чтобы в случае чего уметь постоять за себя. Не больше. Мечтала… – короткая пауза, – мечтала остаться здесь. Перенять лавку у отца. Спокойно жить до старости в знакомом месте. Поэтому на том празднике, в честь Вен, я была не в своей тарелке. От того, что моя тихая, маленькая мечта разбилась об ожидания родителей. Об ожидания всей деревни, которая уже видит во мне будущую гордость и свою выгоду.

Она сжала пальцы на коленях, костяшки побелели.

– Зная свою… пассивность, неамбициозность, я старалась поддерживать Федю. Всеми силами. Чтобы хоть он добился чего‑то. Порадовал их. Закрыл этот долг перед семьей и деревней. Ты… для меня ты был просто частью фона. Еще одной деталью хозяйства, которая будет копаться на огороде вечно. Я тебя не замечала. По‑настоящему. Пока ты не восстал против него в тот день. А потом… потом начал расти как на дрожжах. Не по дням, а по часам. И я поняла, что до смешного сильно недооценила тебя. Проспала что‑то важное, что происходило прямо у меня под носом. Поняла, что твое будущее будет куда ярче, чем у Феди. Но и от него я не могла отказаться.

Ее вздох прозвучал устало и глубоко.

– Я попыталась тогда, на плацу, когда ты вернулся, решить ваш спор миром. Даже раскрыв Вены. Не хотела, чтобы амбиции одного вконец сломали амбиции другого. Чтобы из этой драки вышел только один. Поэтому же я ударила Федю, когда он сдал тебя городским. Он не просто предал. Он сломал твое будущее одним махом. Сделал мою попытку найти хоть какой‑то компромисс… бессмысленной. А теперь… – она махнула рукой в мою сторону, – теперь оказалось, что ты жив. Что тебя не ищут. Что ты выжил там, где, по их словам, не должен был. Значит, шанс еще есть. Пусть даже один из миллиона. И я не хочу, чтобы что‑то – или кто‑то – ему помешал. Даже мама. Особенно мама. Потому что она не умеет молчать. Не умеет хитрить. А ты… – ее голос стал тверже, – ты должен найти свой путь теперь. Дойти до конца. До самых вершин, какие только есть. Чтобы все это… все это дерьмо, через которое тебе пришлось пройти – и из‑за Феди, и из‑за нас, и из‑за них, – оказалось не зря. Чтобы был хоть какой‑то смысл. Хотя бы в этом.

Ее слова повисли в тяжелой тишине комнаты. Я слушал, и поначалу где‑то глубоко внутри поднялась привычная, едкая волна: «Не замечала. Часть хозяйства». Старая как мир обида.