Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Ожоги на груди и руках покрылись темно‑коричневыми струпами. Через день те начали отходить по краям, обнажая новую розовую кожу под ними – нежную и чувствительную, но целую.

Сломанные кости в левой руке срослись. Не идеально – чувствовалась слабая, ноющая боль при резком движении, и пальцы иногда немели, – но я мог сжимать кулак.

Я двигался дальше по позам второй главы. Пятая поза далась на второй день, после долгой, упорной работы и еще одного сытного куска мяса. Шестая – на третий.

Каждое новое движение требовало меньше времени, меньше борьбы. Стабильный фундамент Духа и постоянная, обильная подпитка делали прогресс плавным, почти естественным.

Волчонка я кормил только своей кровью. Мысль дать ему крови его матери вызывала у меня приступы тошноты, будто это было бы последним, непростительным предательством.

Моя кровь, пропитанная теперь и моим Духом, и отголоском того, что я съел, казалась… правильным выбором. Каждый раз, когда он начинал скулить и ползать слепо по логову, я брал клык и вскрывал запястье.

Он пил жадно, упираясь лапками в мою руку, и с каждым днем становился крепче, тяжелее. Правда, глаза его все еще были плотно закрыты серой пленкой.

Спал я урывками, по часу‑два, всегда полусидя, прислонившись к стене. Клык лежал на коленях. Каждый шорох снаружи – падение шишки, крик ночной птицы – заставлял мгновенно просыпаться с колотящимся где‑то в горле сердцем.

Но ничего не происходило. Тишина. На второй день запах дыма почти исчез, сменившись обычным лесным воздухом с примесью сырости от оврага. Пожар потух. А красные мундиры так и не появились.

На четвертый день я закончил очередной, уже наработанный цикл из шести поз. Поднялся, размял шею. Посмотрел на свои руки.

Ожоги превратились в розовые, слегка блестящие пятна. На запястье – жуткий шрам от постоянного вскрытия вен, благо Кровь Духа заживляла рану достаточно быстро, чтобы я не истекал кровью. Сила, которая текла по жилам, была не взрывной, как от сферы, а своей – глубокой, управляемой, прочной.

То, что я до сих пор не уловил ни следа облавы или поисков, означало, что меня, вероятно, не ищут. Но почему? Ответ был – придумался за эти четыре дня. Топтыгин был мертв и девять из десяти его подчиненных были мной вырублены или оставлены далеко позади. Но последний мундир видел, как волчица уносила меня.

В его отчете, скорее всего, будет одно из двух: «Зверь утащил труп» или «Раненый скрылся в лесу с помощью Зверя». В первом случае меня сочтут мертвым. Во втором решат, что я давно сбежал из этих мест.

А это значит, что у меня появилось окно. Маленькое. Хрупкое. Но окно.

Вернуться в деревню. Узнать, что там. Забрать книжечку – она завернута в промасленную тряпицу и засунута в щель в полу сарая. Раздобыть одежду. Возможно, деньги. Узнать о судьбе тети Кати, дяди Севы. Фаи.

Попрощаться? Возможно. Или просто посмотреть в последний раз.

Без этого двигаться вперед – в город, к детдому, в неизвестность – с волчонком на руках и с этой новой, необкатанной силой внутри было чистой авантюрой. Голым безумием.

Деревня – это риск. Риск, что меня узнают, что донесут, что красные мундиры оставили там своих людей. Но это риск, который можно попытаться просчитать и на который я должен был пойти.

Я стоял на краю оврага, впиваясь взглядом в черную, бесформенную массу леса. Она сливалась с чуть более светлым небом в одну сплошную темень.

Точного направления у меня не было. В логово я попал на последнем издыхании, а потом четыре дня почти не показывал носа наружу, делая вылазки только за мясом. Но общее представление о географии в голове держалось крепко.

От скальной гряды, где мы дрались с Топтыгиным, до деревни около десяти километров. Волчица в ее состоянии вряд ли унесла меня далеко. Так что мне в любом случае нужно двигаться в ту сторону, в которой расположена деревня относительно гряды, и тогда, скорее всего, в итоге доберусь до цели. В конце концов, выйду на Синявку и дойду до деревни по руслу.

Раньше, пару месяцев назад, десять километров по лесу для меня значили бы три‑четыре часа дороги. Но сейчас, даже без той чудовищной силы от Сферы, это было делом от силы получаса. Сорока минут, если выгоревший лес окажется настоящим буреломом.

Обернулся, в последний раз глянув на темное отверстие в земле. Волчонок спал там, его живот был полон. На ближайшие несколько часов должно хватить, а там уже постараюсь вернуться.

Я двинулся быстрым, размашистым бегом, легко наступая на обугленные ветви и скользкий пепел. Тело сохраняло баланс без усилий, зрение прорезало темноту, выделяя контуры пней, темные ямы выгоревших корней, серебристые полосы пепла на земле.

В итоге все же немного заплутал. Лес после пожара был чужим, все ориентиры стерты, превращены в однообразный, мертвый пейзаж. Но спустя час вышел‑таки к крутой петле Синявки гораздо дальше по течению.

Я знал это место – мы с ребятами ловили здесь раков. Отсюда до деревни было рукой подать. Поспешил вдоль берега, против течения, и вскоре впереди, за последней полосой уцелевшего леса, показался знакомый темный частокол.

В последней тени я замер. Втянул воздух носом, прислушался. Из‑за частокола доносился обычный, сонный гул спящего поселения – где‑то хрюкнул хряк, скрипнула на петлях калитка, кто‑то прокашлялся за стеной.

Все как всегда. Слишком мирно для места, где недавно хозяйничали городские маги и где, по логике, должны были остаться наблюдатели или хотя бы усиленный караул.

Значит, моя догадка верна. Они посчитали дело закрытым. Зверь утащил труп – и точка.

Но доверять этому на все сто было бы верхом идиотизма. Я обошел спящие поля широкой дугой. Свой потайной лаз под частоколом, рядом с грядкой тыкв у дальнего забора, нашел быстро – земля на том месте была слегка просевшей, но маскировка из дерна и набросанных веток почти не пострадала. Отгреб ее в сторону, лег на живот и прополз внутрь, стараясь не задеть края и не осыпать землю.

Мой участок. Дом под темной черепичной крышей. Курятник. Сарай. Огород. Все стояло на своих местах. Никаких следов погрома, никаких посторонних. И духовное зрение тоже не фиксировало никаких странностей. Тишина, нарушаемая только стрекотом сверчков где‑то в траве.

Пригнувшись, пробрался к задней стене дома, к окну кухни. Оно было приоткрыто на палец для ночной прохлады, как это всегда делала тетя Катя летом. Я бесшумно приподнял деревянную раму, уперся руками в подоконник и втянулся внутрь. После того как подрос из‑за крещения белым пламенем, протискиваться в форточку удавалось уже куда хуже, но гибкие суставы спасали.

В кухне пахло кисловатым духом квашеной капусты, дымком от холодной печи и еще чем‑то сладковатым – вареньем, наверное. Пол под босыми ногами был прохладным и гладким, а каждая доска – знакомой.

Я замер, затаив дыхание, и слушал. Из‑за стены, из комнаты дяди Севы и тети Кати, доносился тяжелый, мерный храп – дядин, с присвистом. Хорошо. Значит, спят.

Мне нужна была информация. И кое‑что из моих вещей. Но сначала – понять, с кем из них вообще можно рискнуть говорить. И лучшим вариантом неожиданно была Фая.

Она на том празднике на глазах у всей деревни отвесила Феде пощечину за то, что он сдал меня. Это был четкий, публичный жест. Не заступничество за меня лично, но жесткое, ясное указание на то, что ее брат поступил как последний подлец по ее внутренним меркам.

Значит, ее моральный компас, ее странное представление о «правильном» для семьи, не включало в себя сдачу своего, даже такого нелюбимого, городским. Из всех в этом доме она была наименее вероятным предателем. В самую последнюю очередь.

Я вышел из кухни в узкий, темный коридор. Пол скрипел в одном, давно известном мне месте – я это помнил и обошел его. Пробрался в свою комнату в поисках одежды.

С порога заметил, что в комнате долго и обстоятельно рылись. Все вроде как стояло на местах, но при этом не совсем. Видимо, после погрома, устроенного мундирами, тетя Катя все вернула как помнила, а помнила, разумеется, далеко не идеально.