Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

К счастью, вещей моих из шкафа ни она, ни мундиры выкидывать не стали. Оделся и, подумав, захватил с собой еще дополнительный комплект. На всякий случай.

Теперь можно было и с сестрой поговорить. Дверь в комнату Фаи и Феди была прикрыта, но не заперта. Я приложил ухо к щели. Оттуда доносилось ровное, тихое, почти неслышное дыхание. Явно не Федино – он дышал громче.

Осторожно надавил. Дверь, смазанная недавно дядей Севой, отъехала внутрь без единого звука. В комнате, освещенной полоской лунного света из небольшого окна, я различил узкую кровать. На ней под простым шерстяным одеялом спала Фая, повернувшись лицом к стене. Кровать Феди у противоположной стены была пуста.

Запах в комнате был знакомым, но и чужим одновременно: воск от свечей, лежащих на тумбочке, и сладковатый аромат сушеной ромашки в холщовом мешочке под подушкой Фаи. Но мое внимание сразу притянул не запах, а предмет в углу, у самого окна.

Большой, потертый по углам кожаный чемодан. Он стоял раскрытым на полу, и в него была аккуратно, почти с педантичностью, сложена, похоже, вообще вся одежда из стоящего у противоположной стены открытого настежь шкафа.

Значит, все‑таки отправляют. В город. В академию. После всего, что случилось. А Федю, судя по всему, уже отправили.

Я подошел к ее кровати. Она спала на боку, темные волосы растрепались по подушке. Дышала ровно, почти беззвучно. Я наклонился, осторожно положил ладонь ей на плечо через тонкое одеяло.

Почти одновременно ладонь второй руки зависла в сантиметре от ее губ, готовая в любой момент закрыть рот и заглушить звук.

– Фая, – прошептал я.

Глава 9

Ее тело дернулось под моей рукой. Она резко перевернулась на спину, глаза широко распахнулись в темноте, сразу уловив мой склонившийся силуэт.

Грудная клетка расширилась для крика, губы уже сложились в беззвучное «А». Я положил руку ей на рот: плотно, но не грубо, просто заглушая любой звук в момент его рождения.

– Тс‑с‑с. Это я, Саша, – мой шепот был тихим, почти беззвучным. – Я ненадолго. Сейчас уйду. Не буду вас больше подставлять. Но мне нужно знать, что было после того, как меня увели.

Ее глаза, сначала полные чистого животного ужаса и непонимания, постепенно прояснились. Зрачки сузились. В глазах промелькнуло что‑то сложное и быстрое – шок, недоумение, а потом, кажется, даже острый укол облегчения?

Она медленно, очень медленно кивнула, не отводя взгляда. Я убрал руку с ее рта, но остался в напряженной готовности: мышцы спины и ног были собраны, чтобы среагировать, если она все же вскрикнет.

Фая села на кровати, отодвинулась к стене, обхватив колени руками. Не закричала.

Смотрела на меня пристально, изучающе, как будто видела в первый раз.

– Что… что с тобой стало? – выдохнула она, и в голосе отчетливо слышалось искреннее потрясение.

Я нахмурился, почувствовав легкое раздражение. Какая разница, как я выгляжу?

– С чего вдруг? Я в порядке. Немного пообтрепался, конечно, но…

– Немного? – она резко, почти сердито махнула рукой в сторону стены за моей спиной. – Взгляни на себя.

Я обернулся, следуя направлению жеста. На стене, рядом с пустым шкафом, висело небольшое, помутневшее от времени зеркало в простой деревянной раме.

Шагнул к нему, подошел вплотную. И замер.

Из зеркала на меня смотрел я, но в то же время совершенный незнакомец. Лицо… лицо было моим, но одновременно и не моим. Вся детская округлость щек исчезла без следа. Резкие скулы, твердая, квадратная линия челюсти, четко обозначенный упрямый подбородок.

И волосы. Мои всегда русые, выгоревшие на солнце до пшеничного цвета волосы стали пепельно‑серыми, какими‑то седыми.

На вид парню в зеркале нельзя было дать меньше семнадцати‑восемнадцати лет, а то и больше, если судить по жесткой складке между бровей и суровому, какому‑то слишком уж взрослому взгляду.

Я поднес руку к лицу – медленно, будто боясь, что зеркало соврет. Коснулся кожи. В зеркале повторилось движение. Это была моя рука, мое лицо. Но это был не я.

Объяснение пришло быстро. Опять переизбыток Духа. Та самая критическая перегрузка от Эфирной Сферы, когда я бил Топтыгина.

Это ведь был не просто стресс для мышц и костей. Это был внутренний пожар. Он дал мне силу, чтобы выжить здесь и сейчас, но заплатить, похоже, пришлось не просто запасом жизненной силы, а своими годами. Кусок моей жизни, ломоть моей молодости сгорел в обмен на эту вспышку, этот рывок.

Я смотрел в глаза незнакомцу в зеркале, и незнакомец смотрел на меня с тем же холодным, лишенным иллюзий пониманием. Детство кончилось. Не тогда, когда меня повесили на дереве. Не тогда, когда я убил первого волка.

Оно сгорело дотла там, на скалах, в яростной драке с магом, сожженное пламенем чужой и своей силы. От него остался только пепел в волосах и негнущаяся сталь в глубине глаз.

Я еще секунду смотрел в зеркало, на этого незнакомца. Внутри не было никакого волнения. Ни горечи, ни страха, ни даже удивления. Просто факт. Это случилось. Точка.

– Это неважно, – сказал тихо. Действительно, сейчас, задумавшись, я заметил, что мой голос звучал ниже, чем помнилось, и в нем появилась легкая хрипотца, будто от долгого молчания или от дыма. – Что было после того, как они увели меня? Расскажи все по порядку.

Фая все еще смотрела на меня с тем же острым изумлением, но кивнула. Ее шепот был таким тихим, что мне пришлось сделать шаг ближе, чтобы разобрать слова.

– Они позволили оказать маме помощь сразу, – начала она. – Дедушка Леня, – это наш целитель, – тоже был среди гостей. Он обработал рану и наложил повязку с зельем. Но уйти никому не дали. Всех согнали обратно к столам и оцепили.

Она замолчала, прислушиваясь. Из‑за стены доносился неровный, с присвистом храп дяди Севы. Она продолжила еще тише:

– Час, может полтора спустя после того, как ты ушел… в небе начались вспышки. Сначала редкие. Белые и рыжие. И грохот. Все чаще и чаще. Потом со стороны леса, далеко, показалось зарево пожара. Городские зашептались между собой, один даже сделал шаг от строя, но старший из оставшихся рявкнул на него, и тот встал обратно. У всех были напряженные лица.

Она перевела дух и продолжила:

– Потом, еще через полчаса, от ворот начали возвращаться те, что ушли с тобой и их командиром. Без него. Без тебя. Их было… меньше. На четверых меньше, чем уходило. Они были все в саже, с обожженными волосами и лицами. Прошли молча, встали в оцепление к остальным. Еще через час в небе громыхнуло так, что земля задрожала. Сразу стало светло. Ярко‑бело, на мгновенье. Все зажмурились. У меня в глазах потом пятна плясали. Городские совсем запаниковали. Пятеро из них побежали к воротам. Ушли в лес.

Она замолчала, вытирая ладонью сухие губы.

– Потом пришли четверо, которых до того не было, принесли тело их главного. Без руки. У нас потребовали телегу, положили тело в нее. Потом вернулись те пятеро и принесли с собой еще два тела. Они были полностью обожжены – до черноты, ужасно. Их тоже положили на телегу.

Я слушал не двигаясь, чувствуя, как холодок спускается по позвоночнику. Два тела. Михаил. И тот, другой маг. Наверное, Михаил забрал врага с собой в могилу, судя по тому, что последняя вспышка была белой.

– После этого один из городских, тот, что остался за старшего, отдал приказ всем стоять на месте и ждать. А сам с двумя другими… погнал ту телегу. Прочь из деревни, по дороге в город. Мы так и простояли на площади до самого рассвета.

Она вздохнула, уткнулась лбом в колени, потом снова подняла голову. Ее лицо в полосе лунного света было бледным и очень усталым.

– Под утро прибыл новый отряд. Человек десять. Во главе… человек в такой же красной форме с медведем, как у убитого главного. Но моложе того первого. Лет тридцати, не больше. Он представился тоже Топтыгиным. Дмитрий, сказал. Дмитрий Топтыгин.