Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Но она тут же схлынула, не успев даже оформиться в мысль, потому что дальше было признание. Честное, без прикрас, признание в собственной слепоте.

И что‑то еще пряталось между словами. Сожаление? Какая‑то странная, неловкая солидарность? Я не мог точно назвать это чувство.

Но оно было настолько искреннее, что не получилось придумать, что ей ответить.

Я стоял, переваривая ее слова, как пережевывал жесткое мясо волчицы. Шок был, но недолгий. Слишком много всего случилось за эти несколько дней, чтобы по‑настоящему удивляться чему‑то такому.

Потом почувствовал, как мышцы лица сами собой расслабились, а уголки губ – сухих, потрескавшихся – медленно и тяжело потянулись вверх. Это была настоящая, чуть усталая, но абсолютно искренняя улыбка.

– Хорошо, – сказал я тихо, но твердо, глядя ей прямо в глаза, – обещаю. Вершины я достигну. Обязательно. Как бы высоко она ни была.

Потом мой взгляд скользнул на ее упакованный чемодан.

– А ты… если будешь тренироваться по‑настоящему – усердно, без оглядки на то, что от тебя ждут… Если достигнешь своей вершины, то тебе уже никто не сможет помешать. Ни родители, ни этот клан, ни кто бы то ни было. Захочешь жить в тишине до старости в своем доме – так тому и быть. Захочешь чего‑то другого – тоже. Сила, настоящая сила, дает выбор.

Ее глаза в полутьме расширились, будто она никогда не смотрела на ситуацию с этой, такой простой стороны. Фая задумалась, ее брови слегка сдвинулись, губы чуть приоткрылись. Молчание длилось несколько долгих секунд.

– Да, – выдохнула она наконец, и это было не просто слово, а целое открытие. И тоже улыбнулась – несмело, по‑девичьи, без привычной надменности или холодности. Улыбка преобразила ее строгое лицо, сделала его моложе, красивее. – Да, пожалуй, ты прав. Хорошо. Я… постараюсь. Не для них. Для себя.

Наступила неловкая, теплая пауза. Мы оба понимали, что это прощание. Надолго. Может, навсегда. Что наши дороги теперь резко расходятся в разные стороны.

Она первая пошевелилась: встала с кровати, мелькнув бледным пятном ночной рубахи в темноте, и сделала шаг ко мне. Я не отпрянул. Она обняла меня быстро, одним резким движением, как будто боялась передумать, и положила голову мне на плечо.

Я почувствовал запах ее волос – сушеной травы, древесного дыма и чего‑то чистого, детского. Мои руки после секундной нерешительности сами поднялись и легли ей на спину – легко, почти невесомо.

Объятие было коротким, угловатым: просто два тела, не привыкшие к такой близости. Но в нем не было ни капли фальши или расчета.

Фая отстранилась так же резко, как и прижалась Спохватилась, потянулась к своему простому туалетному столику и достала оттуда небольшой, потрепанный по углам кожаный кошелек на завязке.

– Вот. Мама дала на дорогу. На первое время. Но меня берут на полное обеспечение, как… большой талант. Так этот Дмитрий сказал. Так что деньги долго не понадобятся. Бери. Тебе нужнее.

Она сунула кошелек мне в руку. Он был теплым и мягким на ощупь. Я не стал отказываться. Деньги в городе, в той неизвестности, куда теперь лежал мой путь, не могли быть лишними.

– Спасибо, – сказал просто, сжимая кошелек в ладони.

– Удачи, Саша.

– И тебе, Фая. Найди свой путь.

Глава 10

Я развернулся, вышел из комнаты так же бесшумно, как и вошел, прикрыв дверь за собой с мягким щелчком. В коридоре задержался на секунду, прислонившись лбом к прохладной стене, прислушиваясь к знакомому, неровному храпу за тонкой перегородкой.

Сердце сжалось болезненным узлом, но я глубоко вдохнул и заставил его отпустить. Выскользнул из дома. Пробрался в сарай, забрал книжечку. К счастью, ее не нашли.

И потом частокол, поле, черное пепелище леса. Я шел теперь быстрее, увереннее, чем приходил. Теперь я точно знал дорогу.

Овраг, логово. Спустился по осыпающемуся склону, пролез в пахнущую сыростью и жизнью темноту. Внутри пахло мхом, влажной землей и глубоким, мирным сном.

Волчонок, уловив мой запах и шорох, тут же проснулся. Он жалобно, требовательно заскулил, тычась слепой, влажной мордочкой в воздух в мою сторону, и пополз навстречу, пошатываясь на еще слабых лапах.

По возвращении в логово у меня уже оформился план. Я останусь, пока не съем все дочиста.

Тогда я стану достаточно силен, чтобы двигаться дальше, а волчонок – достаточно крепок, чтобы выдержать дорогу и не стать обузой.

Но дальше – куда? Этот вопрос вставал каждый раз, когда я заканчивал цикл и сидел в тишине, слушая ровное дыхание волчонка.

Мильск. Ближайший город, до которого от деревни несколько часов пути на телеге. Оттуда пришли красные мундиры и Топтыгины. Туда же теперь отправили Федю и Фаю.

Это был эпицентр опасности. Меня там могли узнать. Даже с новой, состаренной внешностью и пепельными волосами.

Кто‑то из мундиров, видевший меня мельком во время погони или на площади. Или, что в разы хуже, Федя. Или Ваня, внук старосты, который учился там же в академии.

Попасться на глаза любому из них – значит подписать себе и, по цепочке, волчонку смертный приговор. Быстрый или медленный, но неминуемый.

Безопаснее, с точки зрения выживаемости, было бы уйти в Таранск. Следующий большой город, в дне пути. Там клан Топтыгиных, скорее всего, не имеет такого безраздельного влияния. Там можно затеряться в толпе, найти черную работу, начать с нуля. Выжить.

Но в Мильске был детдом. Тот самый, откуда меня забрала тетя Катя. Вернее, тот, где хранились архивы седьмого детдома.

Только там могли сохраниться хоть какие‑то записи. Имя того пожилого мужчины, который принес меня. Возможно, даже сведения о родителях, если он их оставил.

Ключ к моему прошлому, к пониманию того, кто я, откуда взялся этот проклятый, забытый путь Практика и почему за мной и такими, как Михаил, охотились. Без этой информации я бы шел в будущее абсолютно слепым, натыкаясь на врагов, чьих мотивов даже не понимал.

Я сидел в прохладной темноте логова, спина привычно упиралась в земляную стену, волчонок посапывал у меня на коленях, а его теплый бок поднимался и опускался.

Идти в Таранск – безопаснее, но тупик. Жизнь в тени, вечный страх, ноль ответов. Идти в Мильск – рискованно, но есть шанс получить ответы.

В конце концов ответ появился сам собой. Страх был, да. Острый, знакомый с детства, холодный ком в животе. Но теперь это не парализующий ужас, а просто один из многих факторов, которые нужно учесть и обойти. Правда была для меня куда важнее безопасности.

Хорошо. Значит, Мильск. Найду этот детдом. Узнаю, где он был, куда переехал, что осталось от записей. Выясню все, что смогу. А потом… потом уйду. Быстро и тихо, как призрак.

Риск был. Но этот риск я был готов принять.

Волчица была не чета тому первому волку из Берлоги или барсуку. Ее мясо, даже спустя дни не испортилось, а будто законсервировалось собственной мощью.

Есть его было… тяжело. Не физически – челюсти справлялись. Душевно. Каждый раз, отрезая очередную полосу от того, что когда‑то было живым, мыслящим существом, спасшим меня ценой своей жизни, я боролся с внезапно подкатывающим комком в горле.

Но отказываться от такого ресурса было бы высшей степенью глупости, граничащей с сознательным самоубийством. Мне нужно было растить силу. Мне нужно было кормить ее детеныша. Мне нужно было выжить и не дать умереть ему.

Все.

Сентиментальность здесь – непозволительная, смертельная роскошь. Так что я жевал, сглатывая слюну, заставлял горло проталкивать куски и затем концентрировался на том, чтобы тело усвоило эту силу.

Тем не менее даже у такой силы был свой срок годности.

Белого пламени, чтобы очистить мясо, как это делал Михаил, у меня не было. Искорка внутри спала, и я не знал, как ее разбудить. Оставался один путь – опередить гниение.