Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Кровь. Это исходило от моей крови. Она стала проводником и вместилищем Духа. Стадия Крови Духа. Начальный, базовый ее этап.

И он был взят не через недели упорных тренировок, а буквально за несколько минут здесь, в темном логове. Крещение в белом пламени выжгло все лишнее, поток энергии из Сферы довел основу до алмазной стабильности, а практика, доведенная до уровня рефлексов, довершила прорыв, став тем самым ключом, который щелкнул в идеально подогнанном замке.

Тепло от Крови Духа все еще пульсировало в жилах, приглушая боль и наполняя мышцы живой силой. Успех, та почти шокирующая легкость, с которой поддались первые четыре позы второй главы, кружили голову.

Мысль зацепилась, настойчивая и соблазнительная: а может, и дальше получится? Сейчас, пока тело откликается, пока внутренний огонь не остыл. Один шаг. Всего один.

Я начал переход к пятой. Вызвал из памяти схему: маршрут для Духа должен был усложниться, образовать двойную спираль…

И тут же меня сковало болью. Не привычное сопротивление усталых мышц, а нечто глубже, примитивнее. Будто все внутренности – желудок, кишечник, даже легкие – резко сжались в один тугой, спазмирующий узел.

Знакомое чувство ударило под ребра, отозвавшись звоном в висках. Острая, режущая пустота в самом низу живота одновременно с пронзительной, глубокой ломотой в костях, будто их изнутри просверливали тупыми сверлами.

Голод. Не просто желание поесть, не слабость от недоедания. Требовательный, звериный, всепоглощающий голод, который был не эмоцией, а прямым физическим предупреждением: ресурсов нет. Топлива для следующего шага нет.

Я тут же остановился. Резко, почти упав из неустойчивого положения, но все же удержав равновесие.

Нет. Позже. Сейчас это было бы самоубийством, глупым сжиганием последних остатков жизненной силы в попытке прыгнуть выше головы, которая и так едва держится на плечах.

Я сделал медленный, дрожащий выдох и вернулся к самой первой позе из второго набора. Снова. Вдох – глубокий, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм голода.

Медленный, выверенный переход ко второй позе. Тепло, притихшее и отступившее на мгновение, снова полилось по уже знакомым, проторенным каналам, успокаивая судорогу в мышцах живота.

Потом третья, четвертая. И заново с первой. Без рывков. Без попыток сделать что‑то сверхъестественное.

Просто повтор движений – монотонное, почти медитативное кружение. А новый, стабильный жар Крови Духа делал свою тихую, неспешную работу: согревал, питал, латал самые критические трещины.

Прошло, наверное, пару часов. Я не следил – время в логове текло иначе, густело и замедлялось. Просто погрузился в ритм: вдох – движение – выдох – тепло. И постепенные изменения стали проявляться.

Ожоги на руках и груди не исчезли чудесным образом – кожа все еще была красной, воспаленной, покрытой страшными, наполненными жидкостью волдырями и черными, затвердевшими корочками.

Но жгучая, отвлекающая боль ушла из них окончательно. Осталось тупое фоновое нытье, с которым можно было жить, которое не мешало двигаться и думать.

Сломанная рука по‑прежнему плохо слушалась, но отек вокруг запястья спал. Кожа там была еще багровой, но я мог пошевелить пальцами. Слабо, через боль, но мог.

Общая слабость, та самая, что валила с ног, никуда не делась. Но предательская дрожь в коленях и бедрах прекратилась. Я мог стоять устойчиво. Мог делать эти плавные, выверенные движения, не боясь, что кости в ногах развалятся, как трухлявые палки.

В этот момент из угла логова, из того теплого углубления в мху, донесся звук. Сначала тихое, сонное поскуливание, похожее на писк мыши. Потом более настойчивое, требовательное, переходящее в жалобный, пронзительный вой. Волчонок.

Я прервал очередной цикл, почувствовав, как внутри сжимается уже не от голода, а от чего‑то другого. Подошел к гнезду, наклонился и осторожно забрал его на руки.

Он был таким легким и весь дрожал мелкой, частой дрожью. Я прижал его к груди, стараясь не задеть обожженные и раненые места, пытался согреть своим теплом, своим дыханием.

Сначала он утих, уткнувшись слепой, влажной мордочкой в подмышку. Но через пару минут, не найдя того, что искал, заскулил снова. Сначала тихо, потом сильнее, отчаяннее.

Тыкался мордой в мою руку, в кожу на груди, делал беспомощные сосательные движения пустыми деснами, и его тонкий вой становился громче, полным немого укора и простого животного голода.

Молока у меня, конечно, не было. И у волчонка еще не прорезались зубы – я осторожно, почти боясь сделать больно, провел подушечкой пальца по его деснам, чувствуя лишь гладкую, мягкую, бархатистую ткань. Так что твердую пищу он не смог бы есть.

И даже если бы смог усвоить то, что я пережую и положу ему в рот, для этого нужно было сначала поймать то, что ему скармливать. А я хоть и восстановился достаточно, чтобы не чувствовать себя древней развалиной, даже за банальным кронтом бы не угнался.

Мысль, которая пришла следующей, заставила меня вздрогнуть. Обещание. Я стоял над умирающей волчицей и обещал. Позаботиться о нем. Позаботиться – значит накормить. Сейчас. Пока он не ослаб настолько, что его маленькое сердце просто остановится от истощения.

Вернул волчонка в углубление изо мха. Его вой от потери тепла и близости стал сразу пронзительным, разрывающим тишину логова. Я развернулся и медленно подошел к телу волчицы.

Она лежала почти у самого входа – огромная, черная, неподвижная гора меха и плоти. В полумраке ее оскал, обнаживший желтые, мощные зубы, казался теперь не угрожающим, а просто… окончательным.

Я сел на корточки рядом с головой, положив здоровую руку на ее холодный лоб.

Потом осторожно, с усилием, разжал ее могучие челюсти. Они поддались не сразу, с легким, сухим костным скрипом, и застыли полуоткрытыми. Один из ее верхних клыков – длиннее моего указательного пальца, заостренный и слегка изогнутый назад – тускло блестел в слабом свете звезд.

Приставил свое травмированное запястье к самому кончику этого клыка.

Глубоко вдохнул, задержал дыхание, глядя на бледную полоску кожи над темно‑синими жилами. И резко дернул руку на себя.

Глава 8

Боль была острой, но недолгой. Клык рассек кожу и плоть почти без сопротивления. Теплая кровь тут же хлынула из разреза. Я зажал запястье здоровой рукой и поспешил обратно в логово, где быстро, пока не передумал, поднес его зияющей раной к мордочке волчонка.

Он замолчал на секунду, уловив новый, резкий, железный запах. Потом его влажный носик задергался, ноздри расширились. Он потянулся к струйке крови слепым, инстинктивным движением.

Инстинкт выживания оказался сильнее любого возможного отвращения или страха. Его маленький, шершавый язык лизнул мою кожу, слизывая первые капли.

Потом он припал к самой ране, охватив ее беззубыми деснами, и начал сосать с отчаянной, жадной настойчивостью. Я сидел на корточках, чувствуя, как теплая струйка моей жизни, моей крови, наполненной только что освоенным Духом, перетекает в это маленькое дрожащее существо.

Простая, жестокая механика выживания. Самка дает детенышу то, что у нее есть. Я не был волчицей, и у меня не было ни молока, ни пережеванного мяса. Только собственная кровь.

Кровь, только что прошедшая через первую стадию Крови Духа, насыщенная энергией. Может, это даст ему даже больше, чем просто молоко. Другого выхода, другой еды в этом темном логове просто не было.

Волчонок пил жадно, причмокивая и тыкаясь языком в сам разрез, чтобы добыть больше. Его теплое тельце, прижатое ко мне, постепенно переставало дрожать.

Я чувствовал, как с каждым глотком моей крови, с каждым пульсирующим толчком, в нем загорается и крепнет та самая искра жизни – тусклая, но упрямая, свирепая в своем желании гореть.

Это было странное ощущение. Не просто отдавать часть себя, а буквально чувствовать, как эта часть перетекает и становится основой для другого живого существа.