Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

– Ладно, – наконец сказал он. – Договорились. Делаешь свою норму – иди куда хочешь. Но чтобы все делал день в день, не откладывая.

– Сделаю, – подтвердил без колебаний.

– Пойдем, покажу, где тебе спать.

Управляющий провел меня в небольшую одноэтажную пристройку к основному зданию, похожую на сарай для хранения. Он отодвинул деревянную задвижку, толкнул низкую дверь, и мы вошли внутрь.

Свет от его масляной лампы выхватывал из темноты вдоль стен деревянные ящики, доверху наполненные морковью и картофелем, грубые мешки с крупой, прислоненные друг к другу, и связки лука, подвешенные на веревках к потолочным балкам, как какие‑то странные сухие букеты.

В дальнем углу, где доски пола были посуше и не было видно плесени, прямо на полу уже лежал набитый соломой матрас в грубом холщовом чехле, а сверху – сложенное вдвое грубое, но чистое, серое одеяло из овечьей шерсти.

– Вот твое место, – сказал управляющий, кивнув на матрас. – Окна нет, но щели между досками есть – не задохнешься. Дверь изнутри на задвижку, но, кроме ночи, не запирай, чтобы повара ходили за продуктами. Утром выдам тебе задания. Понял?

– Понял, – ответил я, бросая оценивающий взгляд на свое новое временное жилище.

Привередничать, сравнивать с деревенской избой или даже с сеновалом, не в моих правилах.

Здесь была крыша над головой, сухо, и, самое главное, никто не лез с вопросами, не орал по утрам, не требовал невозможного. Для моих планов – найти документы и убраться из города подальше от Топтыгиных – этого должно хватить с избытком.

До ночи я выполнил еще несколько поручений. Перетащил три тяжелых, отсыревших мешка с мукой из кладовой в углу сарая на кухню, вычистил остывшую, колкую золу и угли из печи в жестяное ведро, подмел двор, сгреб мусор и остатки щепы в кучу у забора. Работа была несложной, монотонной, почти медитативной.

За это я получил ужин – большую, дымящуюся порцию густой пшенной каши с обжаренным до черноты луком и небольшим, но толстым кусочком соленого сала на краю миски. Съел быстро, стоя у стойки, и поблагодарил повара коротким кивком. Он на этот раз лишь хмыкнул в ответ, не глядя, а я отправился в свою каморку.

Задвинул задвижку изнутри, скинул сапоги, поставив их у порога, и лег на матрас, укрывшись одеялом. Солома под холстом хрустела, пахла сеном и пылью. Я лежал в полной темноте, слушая тишину, нарушаемую лишь редким скрипом доски и далеким, невнятным гулом города. Вскоре усталость от дня, от напряжения, от новой обстановки навалилась разом, и я почти мгновенно провалился в сон – глубокий, без сновидений.

Проснулся еще затемно, по привычке, выработанной годами в деревне, когда приходилось вставать раньше всех. В трактире было тихо и пусто, только слышалось тяжелое, раскатистое похрапывание откуда‑то сверху, вероятно. Заведение, работавшее до поздней ночи, теперь отсыпалось, набираясь сил перед дневной суетой.

Я осторожно поднялся, натянул сапоги, надел куртку и вышел во двор, стараясь не скрипеть дверью. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в холодные сиреневые и розовые тона.

Воздух обжигал легкие после спертой, затхлой атмосферы каморки. Я нашел относительно ровное, утоптанное место между аккуратной поленницей и глухой стеной сарая, где меня не было видно из окон трактира, и начал практику.

Сначала первые четыре позы второй главы Крови Духа, чтобы разогнать энергию, разбудить тело. Знакомое тепло пробежало по жилам, мягкое, как первые лучи солнца, разгоняя остатки сна и ночного оцепенения. Потом пятая, шестая… Движения были отточены за недели одиноких тренировок в лесу. Я дышал ровно, чувствуя, как Дух отзывается внутри, повинуясь воле, но оставаясь тонким, разреженным потоком.

Дошел до одиннадцатой позы, чувствуя, что энергия упирается в невидимый, но прочный барьер, как вода упирается в плотину. Двенадцатая, завершающая позиция, та, что должна была замкнуть малый круг второй главы и дать качественный скачок, оставалась недосягаемой.

Я пытался снова и снова – медленно, концентрируясь на каждом микродвижении. Но каждый раз, когда приближался к финальному, самому сложному переходу, ровный поток Духа в теле расползался, терял плотность, утекая как вода сквозь пальцы.

Не хватало того самого концентрированного, дикого топлива, которое давало только мясо сильных Зверей. Без этого я мог годами топтаться на месте, шлифуя технику до идеала, но не сдвигаясь ни на йоту к следующему уровню.

Мысль была горькой, но факт оставался фактом: в городе, на подножном корме из каши, похлебки и хлеба, о серьезном прогрессе можно забыть. Оставалось только поддерживать то, что уже есть.

Я продолжал практику еще какое‑то время, просто чтобы поддерживать форму, разгонять кровь. Наконец небо стало ясным и серым, а из‑за забора послышались первые голоса и скрип телег.

Присел на тот самый чурбак, что служил плахой, и стал ждать, сложив руки на коленях. Шум из трактира не доносился. Управляющий, судя по всему, спал крепко.

К десяти часам утра, когда солнце уже вовсю светило во двор, дверь трактира наконец скрипнула и распахнулась. Управляющий, проснувшийся и окончательно пришедший в себя, выдал мне задания на день: перетаскать пять тяжелых, дубовых бочек с квасом из погреба в подвале под трактиром на кухню, начистить до зеркального блеска три огромных медных котла и подмести все три зала трактира перед открытием.

Делал я все быстро, молча, тщательно, не оставляя поводов для замечаний. К полудню, когда первые посетители начали стучаться в двери, пытаясь войти раньше открытия, все уже было готово.

Повар, проверяя блеск своей посуды, кивнул одобрительно и молча сунул мне в руки глубокую миску густого, дымящегося горохового супа, где на дне лежала копченая свиная кость с остатками мяса, и толстый ломоть черного хлеба.

– Свободен до завтрашнего утра, – бросил управляющий, проходя мимо с пачкой потрепанных счетов под мышкой.

Я быстро, стоя в углу кухни, съел обед, выскреб миску и обглодал кость дочиста. Оставил миску в жестяном тазу для грязной посуды и вышел на улицу через заднюю калитку. День, длинный и еще не начавшийся по‑настоящему, был в моем полном распоряжении.

И теперь мне нужно было найти тот детдом.

Глава 13

Надо было найти детдом, в который передали дела из седьмого – того самого, куда меня сдали младенцем. У меня не было ни имен, ни точных адресов, так что начал с самого очевидного: стал спрашивать прохожих.

Выбирал тех, кто выглядел небогато, но опрятно. Коренными горожан. Пожилых женщин с вязаными корзинками, возвращающихся с рынка, мастеровых в промасленных робах, мелких торговцев, расставляющих свой скарб на тумбах.

– Простите, вы не подскажете, где в городе детские приюты находятся? – спрашивал я.

Ответы были разными. Кто‑то отмахивался, даже не глядя бурча «не знаю» и ускоряя шаг. Кто‑то останавливался, морщил лоб.

«На Проселочной, кажется, один есть, в конце, у старой мельницы», – сказала старушка в платке, засовывая в корзину купленную свеклу.

«На Гончарном переулке, в старом двухэтажном доме с зеленой крышей. Там вроде детишки шумят всегда», – сообщил седой, бородатый сапожник.

Я благодарил кивком и двигался от одного указания к другому, постепенно складывая в голове путаную, но все же карту самых бедных, захолустных кварталов Мильска, где такие казенные заведения и могли ютиться.

Первый детдом, куда я пришел, следуя указанию сапожника, оказался в полуразрушенном, когда‑то двухэтажном здании с облупившейся голубой краской и забитыми досками окнами первого этажа.

На покосившейся двери висела потертая деревянная табличка с едва читаемой надписью: «Приют Милосердия для сирот обоего пола». После недолгого стука меня встретила усталая худая женщина лет пятидесяти в простом, вылинявшем синем платье.

– Вам чего, молодой человек? – спросила она без улыбки, но и без враждебности, просто констатируя факт.