Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

– Мне нужна информация, – сказал прямо, глядя ей в глаза. – Меня в младенчестве, лет семнадцать назад, отдали в седьмой городской детдом. Теперь, я слышал, он закрыт. Документы, наверное, передали в какой‑то другой. Я хочу узнать о своих родителях, если есть какие‑то записи. Мне уже семнадцать.

В этих словах не было большой лжи. Моя новая, состаренная сединой и резкими чертами внешность говорила сама за себя.

Женщина внимательно, не мигая, посмотрела на мою поношенную, но чистую одежду, на мои руки. Взгляд ее был не грубым, а скорее устало‑сострадательным, видавшим много подобных просьб и разочарований.

– Седьмой… Да, помню. Его года три, наверное, назад снесли, там теперь складские помещения. Но их дела нам не поступали – и так на ладан дышим. Старые дела седьмого, если они вообще сохранились, должны были отправить в первый приют.

– А где это? – спросил я.

– На Амбарной улице, дом двенадцать. Большое кирпичное здание в три этажа, с чугунной оградой и воротами. Вы его не пропустите.

Четкий адрес. Наконец‑то. Я поблагодарил женщину коротким, искренним кивком, сказал «спасибо вам» и почти выбежал на улицу, не сдерживая уже шаг.

Мысль пронеслась в голове яркой, обжигающей вспышкой: если повезет, если документы там и мне удастся их увидеть, получить какую‑то справку или просто информацию, я смогу покинуть Мильск уже сегодня вечером.

Уйти до того, как случайность, бдительный взгляд стражи, возможное появление Феди или просто чей‑то лишний любопытный вопрос выдаст меня. Вернуться к Вирру в лес, к его обучению. Дальше – в Таранск, или куда глаза глядят, но уже не с пустыми руками, а с ответами, с нитью, за которую можно ухватиться.

Я свернул на более широкую, оживленную улицу, уже мысленно прикидывая путь до Амбарной, вспоминая увиденные вчера ориентиры.

Здание детдома оказалось богаче того первого: двухэтажный каменный дом с чистенькой штукатуркой, окруженный невысоким чугунным забором. На воротах висела вывеска: «Городской приют № 1».

Сердце заколотилось чаще. Я толкнул калитку, прошел по выщербленной каменной дорожке к тяжелой дубовой двери и дернул за ручку звонка. Где‑то внутри прозвучал глухой бронзовый звон.

Дверь открыла женщина которая выглядела как сестра‑близнец, той из первого посещенного мной детдома. Только одета получше.

– Вам что, молодой человек?

– Я ищу документы, – сказал я, стараясь звучать уверенно. – Мне сказали, что сюда несколько лет назад передали архивы из седьмого приюта.

– Да, передавали, – кивнула она. – После сноса того здания. А вам на что?

– Меня отдали в седьмой. Мне нужно узнать… кто мои родители. Мне уже семнадцать.

Она изучающе посмотрела на меня, потом отступила, пропуская внутрь.

– Проходите.

Внутри пахло щелоком, вареной капустой и старым деревом. Меня провели по коридору на второй этаж, в кабинет.

– Присядьте. Как вас зовут?

– Саша.

– Фамилия?

Я на секунду запнулся. По идее моей настоящей фамилией была Котов, как у тети Кати и дяди Севы, но ее я получил уже после усыновления, а в детдоме, если меня отдали с целью спрятать, вряд ли называли какую‑то фамилию. Так что, раз я по‑прежнему не хотел вмешивать тетю Катю, то и свою «нынешнюю» фамилию можно назвать любую.

– Собакин, – ляпнул я.

Она хмыкнула.

– В нашем архиве хранятся данные из седьмого детдома. Но чтобы выдать вам документы или показать их, мне нужны ваши бумаги. Свидетельство о рождении, подтверждение об усыновлении, паспорт приемных родителей, что‑нибудь. Для подтверждения личности.

В голове что‑то щелкнуло и замерло. Документы. Я ведь вообще не подумал об этом. У меня не было ничего. Ни одной бумажки. В деревне никто и не спрашивал – все и так знали, кто я. А здесь… здесь все было по‑другому.

– Я… – голос мой прозвучал глухо, – я не подумал. Оставил дома.

Она подняла на меня взгляд, и в ее усталых глазах мелькнуло что‑то похожее на подозрение или просто на привычную укоризну.

– Без документов я ничего выдать не могу. Это правила. Приходите с бумагами.

Все. Стена. А ведь я был так близко.

– А просто посмотреть… нельзя? – спросил, уже зная ответ.

– Нельзя, – сказала она твердо. – Возвращайтесь с документами.

Я встал. Ноги были ватными. Поблагодарил ее каким‑то деревянным голосом и вышел на улицу.

Сразу к трактиру не пошел. Ноги сами несли меня по незнакомым улицам. Каменные дома, вывески, запахи с кухонь и конюшен, крики разносчиков – все это плыло мимо, как туман.

В голове гудело одно: документов нет. Как я мог быть таким идиотом? Продумал, как попасть в город, как найти адрес, но не продумал самого простого.

Целый час я бродил, петляя по кварталам. Мысли метались, натыкаясь на глухую стену.

Украсть? У кого? Какой документ подойдет? Нет, они ведь будут сверять записи. Подделать? Не умею. Нет материалов. Нет знаний. Попросить Фаю? Слишком опасно. Для нее и для меня.

Каждый вариант рассыпался, едва успев сложиться. Оставалось только одно. Тупое, прямое, опасное. То, чему меня отчасти научили последние месяцы. Если дверь не открывается – выбей ее.

Я глубоко вдохнул, развернулся и твердым шагом пошел к трактиру. Теперь у меня хотя бы была цель, и это успокаивало.

Вернувшись, отработал ужин – перетаскал бочонки с квасом и почистил задымившуюся печь. Управляющий, довольный скоростью, выдал мне миску густой похлебки. Я ел медленно, отрешенно, чувствуя вкус еды, но не наслаждаясь им. Все мысли были там – в архиве первого детдома.

Потом я просто ушел в закуток двора трактира и начал практику.

Первая поза. Вторая. Третья. Четвертая. Движения были выверенными, отработанными.

Я не гнался за прогрессом, за движением к двенадцатой позиции. Мне нужно было другое: ощутить привычный жар Духа, разливающийся по жилам, унять дрожь в пальцах, прочно встать на землю.

Каждый плавный переход, каждое напряжение мышц вытесняло тревогу, заменяя ее холодной, сосредоточенной готовностью. Я повторял цикл снова и снова, пока пот не начал стекать по спине, а дыхание не стало ровным и глубоким. Это был мой ритуал. Заклинание спокойствия.

Когда окончательно стемнело, я прекратил. Жар приятно пульсировал где‑то в глубине живота, кровь звенела в ушах. Я сполоснулся из бадьи, надел рубаху, проверил, крепко ли зашнурованы ботинки.

Город ночью был другим существом. Фонари горели только на главных улицах, здесь же царил густой мрак, разрываемый редкими полосками света из щелей в ставнях. Я шел быстро, но не бежал, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Дорога заняла меньше времени, чем днем. Вот и чугунный забор. Детдом стоял с темными окнами, без единого огонька. Я замедлил шаг, затаился в тени напротив, наблюдая. Ни движения, ни звука.

Обошел территорию, ища уязвимое место. С задней стороны, в гуще каких‑то колючих кустов, прутья были немного погнуты, образуя узкий проход. Я протиснулся, слегка зацепив рубаху, и оказался во дворе.

Тихо подкрался к задней стене. Там было окно – вероятно, в кухню или кладовую. Рама была старой, деревянной. Я ухватился за ставню и резко дернул. Шпингалет, закрывавший окно изнутри, не выдержал. Окно распахнулось.

Теплый спертый воздух кухни обнял меня, пахнув вчерашними щами и сырым деревом. Я замер, прислушиваясь. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой только тиканьем часов где‑то на стене и ровным, коллективным дыханием спящего дома.

Я двинулся дальше, к двери. Ручка повернулась бесшумно. За ней открылся длинный коридор, слабо освещенный тусклым ночным светом из окон в конце. Двери по обе стороны были закрыты.

Первая, откуда доносилось сопение, оказалась спальней. Я приоткрыл ее на сантиметр. В комнате стояли двухэтажные железные кровати, теснящиеся друг к другу.

На них, под одинаковыми серыми одеялами, спали дети. Один мальчик во сне всхлипывал. Другой ворочался. Я задержал взгляд на мгновение. У них не было ничего. Ни своих комнат, ни своего угла. Только эта общая казарма.