Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Нужно было возвращаться в трактир, начинать дневную работу. Но листок за пазухой, там, где он касался кожи, казался раскаленным.

Я вытащил его, развернул дрожащими от волнения пальцами и еще раз медленно пробежался глазами по строчкам, убеждаясь, что не привиделось. «Нижняя Слобода, Ткацкий переулок, дом 14».

Это было здесь же, в районе, где я сейчас находился. В двадцати, максимум тридцати минутах неспешной ходьбы. Я не мог ждать до вечера, не мог тратить еще один день в неизвестности. Сжав бумагу в кулаке, пошел, сверяясь с вывесками и названиями улочек, спрашивая дорогу у первых попавшихся торговок.

Ткацкий переулок оказался узкой, как щель, грязной и кривой лазейкой между почерневшими от времени и копоти двухэтажными домами, с нависающими друг над другом выступами крыш. Я отсчитывал номера, выбитые на косяках или на ржавых табличках. Восемь, десять, двенадцать…

Четырнадцатого дома не было.

На его месте зиял пустой участок, заваленный обугленными балками, кусками обвалившейся штукатурки и грудами битого кирпича. Пахло старой, въевшейся в землю гарью, сыростью и тленом. Пепелище. Дом сгорел дотла.

Я замер, тупо глядя на эту черную, мертвую язву среди убогих, но живых строений. Воздух словно выкачали из легких. Значит, так.

Сдаваться, однако, не собирался. Потратил еще почти час, расспрашивая начинающих свой день жителей переулка.

Большинство отмахивались, спеша по своим делам, бросали короткое «не знаю» или просто игнорировали. Один, пожилой мужчина в порванном картузе, уловив вопрос про дом номер четырнадцать, резко побледнел, глаза его округлились, он пробормотал «не знаю, отстань» и почти побежал прочь, оглядываясь. Другой просто послал меня куда подальше, показав толстый кулак.

Надежда таяла с каждой минутой. Я уже собирался уходить, поворачиваясь спиной к этому месту проклятья, когда заметил старушку, медленно, тщательно подметавшую крыльцо соседнего дома.

– Бабушка, – подошел я. – Извините за беспокойство, не подскажете… что случилось с домом четырнадцать? Он сгорел?

Она подняла на меня мутные, но проницательно‑внимательные глаза, остановила метлу.

– Сгорел, милок, – сказала просто, смахнув собранный сор в сторону тротуара. – Давно уж. Года два, а то и три будет.

– А кто там жил? Вы не помните? Мне очень нужно найти одного человека.

Ее лицо, покрытое сетью морщин, сморщилось еще сильнее. Она оглянулась по сторонам быстрым, птичьим движением, хотя вокруг, кроме нас, никого не было.

– Кто жил‑то… – она понизила голос до шепота, сухого, как шелест бумаги. – Там не жили, милок. Банда «Червонной Руки» тут раньше хозяйничала. Дом ихний и был. Конкуренты, видать, и спалили. Ночью. Горячо было, мы тут все чуть не пол‑улицы потеряли…

– А сама банда? Люди из нее? Куда делись? – Я не сдержался, спросил слишком резко.

Старуха покачала седой головой, взялась за ручку метлы снова, всем видом показывая, что сказала лишнее.

– Кто их знает. Разбежались, поди, как тараканы. Ищи ветра в поле. Тебе, милок, – она посмотрела на меня прямым, печальным взглядом, – лучше про это не спрашивать. Ни здесь, нигде. Добром не кончится. Слово‑то какое – «Червонная»… Оно к крови ведет.

Она отвернулась и начала тщательно подметать уже чистый участок крыльца, давая понять, что разговор окончен. Адрес был не для частного лица, не для родственника. Адрес был для банды, и банда эта исчезла. Ниточка, только что найденная, оборвалась, обуглившись на конце.

Глава 14

Я вернулся в трактир уже в одиннадцатом часу, с гудевшей головой. Управляющий Никифор уже бродил между столов, с грохотом ставя стулья на пол. Он бросил на меня колючий взгляд, оценивая помятый вид.

– С ночи пропал. Шляться изволил, пока добрые люди спали?

– Простите, – вздохнул я. – Голова разболелась, не мог уснуть. На воздухе отходил, чтоб не мешать.

Он коротко хмыкнул, явно не веря ни на грош, но дешевая рабочая сила была ему сейчас нужнее, чем любая правда.

– Дров нет, печь холодная, а к полудню народ ломиться начнет. Бегом, шевелись.

Я кивнул и отправился во двор, на уже знакомый, замызганный пятачок. Монотонный, ритмичный стук топора, запах свежей сосновой щепы и смолы – все это действовало успокаивающе.

Тело работало само, мышцы тянулись и сжимались в отработанной последовательности, освобождая голову для одного и того же заезженного круга: Червонная Рука. Червин. Пепелище. Пустота.

За обедом, когда Никифор, причмокивая, уплетал свою двойную порцию щей с грудинкой, я осторожно, между глотками похлебки, кашлянул.

– Никифор Петрович… Вы, часом, не слышали про такую… организацию?.. «Червонную Руку»?

Он перестал жевать, ложка замерла на полпути ко рту. Медленно, тяжело поднял на меня глаза. В них вспыхнуло что‑то острое, холодное и недоброе.

– А тебе с чего интересно? Откуда слово такое знаешь?

– Так, слышал тут на улице, мужики разговаривали, – пожал я плечами, отламывая кусок черствого хлеба. – Любопытно стало. Сильно о них вроде говорят.

– Говорят, и немало, – отрезал управляющий, снова принявшись за еду, но теперь как‑то напряженно, прислушиваясь к тишине в трактире. – А где они обитают – не в курсе. И тебе, парень, знать не надо. Уши длиннее лица делать – себе дороже. Легко нажить такие проблемы, от которых не откупишься.

Значит, банда еще существовала. И, судя по его реакции, не скатилась до такой ничтожности, что ее будет не найти никакими силами. Но как это все же сделать?

Я не был ни сыщиком, ни бандитом, не знал законов городских подворотен. Весь мой опыт сводился к деревенским дракам за сараем и к тихой охоте в лесу, где враг был зверем, а не человеком.

Следующие три дня были похожи один на другой как две капли воды. Утром работа. Потом – несколько часов бесцельного, но последовательного шатания по самым гнилым, темным районам Нижней Слободы.

Я вглядывался в дома, искал хоть какие‑то признаки: недвижимую тень в окне, сторожа у неприметной двери, хмурых, крепко сбитых людей, слишком часто и в разное время входящих и выходящих из одной и той же двери.

Ничего. Впрочем, не исключено, что я просто не умел искать.

В четвертый день терпение лопнуло, как пересушенная веревка. Я ушел с утра, не закончив даже половины порученного, оставив дрова недоколотыми. Целый день прошел в тех же бесплодных, яростных кругах по знакомым уже, опостылевшим улицам.

Вернулся в глубоких сумерках, с пустой, словно выжженной головой и тяжелым чувством в груди. Никифор встретил меня у задней калитки молчаливым ледяным взглядом, но ничего не сказал. Просто махнул пухлой рукой в сторону двора, где в темноте белела гора поленьев.

Я взялся за топор уже в почти полной темноте – при тусклом желтом свете одинокой масляной лампы, висевшей над крыльцом. Удары получались резкими, нервными, без привычной плавной экономии силы.

Но поленья все равно с сухим, громким треском разлетались на идеально ровные, как нарезанные, плахи. Я наполнял корзины до краев, взваливал их на плечо и носил на кухню. Боковая дверь была заставлена ящиками, так что ходил через главный вход и зал.

В голове, в такт шагам, снова вертелись одни и те же бесконечные мысли: как найти то, что не хочет быть найденным?

Я нес очередную переполненную корзину, глаза смотря в пол и видя не половицы, а обугленные бревна в Ткацком переулке. В узком проеме дверей, ведущих из зала в темный коридор к кухне, я не глядя столкнулся с кем‑то грудью.

Удар был несильный, но неожиданный. Корзина выпала из ослабевших рук, грохот рассыпавшихся по полу поленьев прокатился по тихому залу.

– Ты куда прешь, слепой ублюдок? Дорогу не видишь?

Передо мной, перекрывая проход, стояли четверо. Мужики в потертых, но крепких добротных куртках, с мутными, плохо фокусирующимися от хмеля глазами.

От них несло кислым перегаром дешевого самогона, потом и табаком. Тот, в которого я врезался, был на голову выше меня, широк в плечах, с бычьей короткой шеей и налитым кровью, небритым лицом.