Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

– Виноват, – буркнул я, опускаясь на корточки и начиная быстро сгребать дрова обратно в корзину. – Не заметил, темно.

– Виноват, – передразнил меня высоким, визгливым голосом другой, тощий, с хищным, острым лицом и длинными руками. – Ноги отдавить тебе мало, сопляку. Проход тут не для всякого сброда.

Я уже почти собрал дрова, собираясь проскользнуть мимо них, прижавшись к стене, когда тяжелая рука грузно опустилась мне на плечо и дернула назад, заставив выпрямиться.

– Я тебе говорил, что можно идти? – просипели мне прямо в лицо густым запахом перегара и гнилых зубов.

Бычья шея. Его кулак, огромный, костлявый, с ободранными костяшками, уже занесся для короткого, размашистого удара сбоку, чтобы приложить по уху, для науки.

Мысли не успели среагировать. Рефлекс, отточенный в берлоге против марионетки Звездного и закрепленный в боях с мундирами и Топтыгиным, сработал сам по себе, помимо сознания.

Мое тело скользнуло вниз по линии удара и вбок, плечо вывернулось из грубого захвата точным, резким движением. Освободившаяся правая рука описала короткую дугу и врезалась мужику в грудь.

В последний раз я бил кого‑то по‑настоящему, когда во мне бушевала чужая, взрывная мощь Эфирной Сферы, давившая на границы тела изнутри. А до этого – на изматывающих спаррингах с марионеткой Звездного, когда я был куда слабее, чем сейчас.

Так что, хотя повседневной жизни моя нынешняя сила не мешала, рассчитать удар так, чтобы он оказался эффективным, но без перегибов, не удалось.

Мужик не просто отшатнулся или сел на задницу. Его отбросило, как тряпичную куклу. Он пролетел в двери, через узкий проход между столами и рухнул на липкий пол метрах в трех от меня.

Из перекошенного рта вырвался хриплый, свистящий выдох, будто из пробитого меха. Он скрючился на боку, обхватив себя за ребра, лицо побелело даже сквозь пьяную, багровую красноту.

Наступила доля секунды гробовой тишины. Трое его товарищей замерли, их пьяные, затуманенные мозги не успевали осознать увиденное. Первым пришел в себя тощий.

– Да ты, сука, совсем охренел! – заорал он, и в надтреснутом крике было больше пьяной, задетой ярости, чем страха или осмотрительности.

Сигнал был дан. Все трое, не сговариваясь, ринулись на меня одновременно, заполняя собой узкий проход.

Год назад, в деревне, столкнувшись с Федей и его шайкой, я бы попытался увернуться, отступить к стене, может, попробовал объясниться или договориться.

Теперь, глядя на эти пьяные, злые лица, во мне ничего не дрогнуло. Промелькнула мысль: они напали первыми. У меня не было времени на переговоры, а желания что‑то объяснять – и подавно.

После того что я пережил, извиняться перед пьяной шпаной, которая полезла в драку из‑за такой ерунды, казалось диким, почти смешным.

Тощий, оказавшийся ближе всех, замахнулся кулаком – размашисто, предсказуемо, всем корпусом. Я сделал резкий шаг навстречу, врезался в него левым плечом, сбивая начинающийся удар еще до того, как он набрал силу, и правым локтем коротко, как пружина, ударил ему под дых.

Воздух вышел из него со звуком лопнувшего пузыря. Он сложился пополам, и я, не останавливая движения, поднял колено навстречу приближающемуся лицу. Хруст был глухой, мокрый. Мужик рухнул на пол беззвучно, как мешок.

Второй, помоложе, с перекошенным от бессильной злобы лицом, попытался обхватить меня сзади, пока я отвлекся. Я почувствовал его горячее, перегарное дыхание на затылке, его руки, смыкающиеся на моей груди.

Вырываться не стал. Просто резко, с силой откинул голову назад. Затылок ударил во что‑то мягкое – нос – и хрустнувшее – хрящи.

Он высоко и тонко взвыл, ослабив хватку, и я, развернувшись на каблуке, отправил прямой, короткий удар раскрытой ладонью снизу в подбородок. Его голова окинулась назад, зубы щелкнули, и он рухнул на спину, задев головой ножку стола, рядом со своим уже неподвижным тощим другом.

Третий, самый осторожный или просто бывший трезвее, уже видел, чем все кончилось для его товарищей. В его глазах промелькнул настоящий испуг, но пьяная бравада и стадное чувство оказались сильнее. Он, пятясь, вытащил из‑за пояса не нож, а короткую, грязную заточку.

– Я тебя, ублюдка, сейчас! – просипел он и бросился, делая нелепый колющий выпад.

Расстояние между нами исчезло за полшага. Моя рука мелькнула, поймала его запястье с заточкой еще на замахе, и пальцы сомкнулись, как стальные тиски. Раздался приглушенный, сухой хруст – не кости, а, скорее всего, мелких суставов и хрящей.

Он взвизгнул, заточка выскользнула из ослабевших пальцев и с жалким звяканьем упала на пол. Я потянул его за руку на себя, лишив равновесия, и встретил лбом в переносицу. Несильно. Ровно настолько, чтобы в его глазах погас свет и сознание отступило. Он осел на колени, а потом повалился набок, хрипя.

Тишина в трактире на пару секунд стала давящей. Потом ее разорвал низкий, непрерывный стон первого, лежавшего скрючившись у барной стойки.

Я стоял посреди разбросанных дров и стонущих тел, дыхание было ровным, глубоким. В груди и руках горело привычное, ровное тепло Крови, как после хорошей тренировки. Я даже не вспотел.

– Что ты наделал, тварь⁈ Что ты наделал⁈ – вопль, полный настоящего ужаса, раздался из‑за стойки. Никифор выскочил как ошпаренный, его лицо было багровым от ярости. – Мерзавец! Ублюдок! Ты мне посетителей покалечил! У меня заведение! Кто теперь ко мне ходить будет⁈

Он налетел на меня, не замечая лежащих на полу, тряся жирным кулаком прямо перед моим лицом, брызгая слюной.

– Вали отсюда! Сию же минуту, падаль! Чтобы духа твоего проклятого тут не было! Слышишь⁈

Я открыл рот, чтобы сказать, что они первые начали, что они были пьяны и сами полезли драться, что я просто защищался. Но он не дал мне и слова вставить.

– Молчать! – закричал он, и его голос сорвался в визг. – Все видели! Ты на них напал! Ты их изувечил! Вон, немедленно! И чтобы нога твоя здесь больше не стояла! Иначе стражу позову!

Он указывал на главный выход дрожащим, толстым пальцем. Объяснять что‑то, спорить, просить второй раз желания не возникло совсем.

Я развернулся, не глядя больше ни на кого, вышел из трактира, завернул во двор, где забрал из каморки свои немногие вещи, а потом вышел на улицу и пошел, сжимая тряпичный узел с жалкими пожитками так, что сухожилия на руках выступили буграми, а пальцы онемели.

Гнев кипел где‑то глубоко внутри – густой, тягучий и горький, как деготь. Несправедливость. Всегда эта проклятая, вездесущая несправедливость. Снова выброшен на улицу. Снова ни кола ни двора.

Я уже почти свернул в темный, пахнущий помоями переулок, ведущий вглубь Слободы, идя куда глаза глядят, просто чтобы двигаться, когда сзади, из темноты, раздался быстрый, неровный топот по булыжникам.

– Эй! Парень! Подожди‑ка!

Я замер на месте, не оборачиваясь, но все тело мгновенно пришло в состояние тихой готовности. Мышцы спины и плеч напряглись, ноги слегка согнулись в коленях, готовые к резкому толчку в сторону или развороту.

Но в голосе, хрипловатом и сбивчивом, не слышалось прямой угрозы. Скорее азарт, даже некое восхищение. Я медленно повернул голову, смотря через плечо.

Кто‑то бежал ко мне, спотыкаясь о неровности мостовой в темноте. Мужчина лет тридцати, в поношенном, но крепком темном пиджаке поверх грубой рубахи, лицо узкое, глаза с быстрыми, постоянно слегка подрагивавшими зрачками. Он подбежал, запыхавшись, и остановился в паре шагов, оглядывая меня с ног до головы оценивающим, цепким взглядом.

– Я видел! – выпалил он, еще пытаясь отдышаться, руки уперлись в колени. – В трактире только что. Как ты этих оболтусов… одного, двух, трех! Бах‑бах‑бах! Чистая работа. Ни одного лишнего движения, вся энергия в точку. Ярко. Очень ярко!

Он ухмыльнулся, показывая неровные желтые зубы, но улыбка не казалась злой. Я не расслаблялся, продолжая оценивать его: руки на виду, в карманах не копошится, поза открытая. Не враг. Пока что.